Рассказы

ФСБ И МОЙ БОЛЬШОЙ РОЗОВЫЙ ЧЛЕН+
Текст: Ольга Бешлей
Иллюстрация: Дарья Сазанович
14 марта 2016

Ваш любимый самиздат «Батенька, да вы трансформер» круглые сутки изучает наступивший Конец света, и в этом поиске мы частенько натыкаемся на аббревиатуру ФСБ. Что и говорить, едва ли найдётся лучший проводник в мир Апокалипсиса, чем спецслужбы. Мы уже рассказывали, как нашего читателя звали быть осведомителем ФСБ, но не перезвонили, а другого нашего читателя заподозрили в подготовке теракта, потому что он ролевик. Сегодня Ольга Бешлей, которая уже писала про своего диковатого ухажёра из ФСБ, которого испугал театр, поведает вам историю о том, как в августе прошлого года её позвали в ФСБ для беседы, но всё закончилось огромным розовым вибратором.

ВЫКИДЫВАЙТЕ ХОТЯ БЫ ОДНУ НЕНУЖНУЮ ВЕЩЬ В ДЕНЬ
© ADME, десять советов, как выкинуть из дома весь хлам
I.

Не так давно я была на мероприятии, где опытные журналисты, авторы целого ряда книг о спецслужбах, рассказывали, что нужно делать, если на тебя вышли из ФСБ. «Ни в коем случае, — говорили они, — не соглашайтесь на встречу в кафе. Не ходите к ним в управление на беседы. Не вступайте с ними в неформальные отношения. Не думайте, что вы сможете их перехитрить». По словам опытных коллег, сразу после того как на вас вышли из ФСБ и предложили встретиться для беседы, нужно писать об этом во всех социальных сетях.

«Если вы нигде ничего не сообщили, оперативник, который вам позвонил, напишет рапорт, что контакт установлен и с вами можно работать. Когда-нибудь он выйдет на вас снова. Поэтому сразу дайте понять, что вы ёбнутый, что с вами нельзя иметь дело. Тогда оперативник напишет рапорт: «Он ёбнутый». И вас оставят в покое».

Эта лекция меня крайне обеспокоила. Дело в том, что в августе 2015 года меня вызвали в ФСБ для неформальной беседы. Я отказалась, но нигде об этом не написала.

Пришло время исправить эту оплошность.

II.

Это было 10 августа 2015 года.

Днём.

Можно легко установить и более точное время, потому что «Катя, мне звонят из ФСБ» я написала в рабочем чате своей начальнице в 13:35.

Фамилия, имя и должность звонившего мне сотрудника ФСБ тоже у меня сохранились. Я записала их сразу, как он представился. В какой-то документ, который в тот момент был открыт на моём компьютере. Но что это был за документ, я не помню, и найти его пока не могу.

Есть у меня и запись самой беседы. На прошлом моём телефоне стояла программа, которая автоматически писала входящие. Не в тот же день, а уже сильно позже, я как-то вдруг подумала, что запись эта может быть важной, и отправила её себе на почту. На днях я попыталась её там найти и обнаружила, что регулярно пишу себе письма «Без темы», в которых, среди прочего, была действительно важная тренировка для упругих ягодиц. Телефона того у меня уже нет, поэтому прослушать оригинал невозможно.

В общем, я хочу сказать, что действовала в некотором роде ответственно, несмотря на испуг, который перехватил мне горло, когда из телефона раздался приятный голос молодого мужчины:
— Ольга Ильинична? Федеральная служба безопасности.

Звонок застал меня на крохотной кухне моей съёмной квартиры. Я сидела в пижаме, правила текст и доедала яичницу. Солнце заливало стол и грело руки. Было душно. Мужчина представился и вежливо предложил мне приехать в одно из управлений ФСБ для беседы.

Я с трудом выдавила из себя:
— По какому поводу?
— Это я вам при личной встрече скажу.
— А почему не сейчас?
— Это не телефонный разговор.

Тут искреннее недоумение во мне на мгновение пересилило прочие чувства.
— С вами-то почему не телефонный? Вас что, прослушивают?
— Кто прослушивает? — удивилась трубка.
— Не знаю. Просто я так обычно говорю, когда думаю, что вы меня прослушиваете.

Мы немного помолчали.
— Ольга Ильинична, в какой день и в какое время вам было бы удобно прийти?
— А я могу отказаться?
— Я бы вам не советовал.
— А что будет, если я не приду?
— Это не в ваших интересах.
— Вас что-то в моей работе интересует?
— Не могу сказать.
— Какой-то конкретный материал?
— Я вам не говорил, что мы вызываем вас по работе.
— То есть вас интересуют мои отношения с сорокасемилетним неработающим мужчиной?

В трубке запнулись.
— Нет.
— Ну а в остальное время я только журналистикой занимаюсь.

Мы снова немного помолчали. И тут вдруг в моей голове словно что-то включилось, и я сказала:
— Знаете, я, наверное, позвоню адвокату.

III.

— Аллё, ФСБ? Это Бешлей!
— Это не ФСБ, я же вам личный свой номер дал! — раздражилась трубка. — И зачем вы кричите?
— А. Ну, не знаю. Чтобы слышно было. В общем, мне все сказали, что, если у вас нет официальной повестки, то я могу не ходить.
— Кто — все?
— Ну, юристы и журналисты знакомые. Говорят, могу отказаться. А если у вас повестка будет, то с адвокатом пойду.
— Слушайте, никакой повестки у меня для вас нет. Я приглашаю вас к нам на неформальную встречу, которая вам ничем не грозит. Чего вы боитесь? Мы же не МВД. Мы цивилизованные люди. Мы людей во время беседы током не бьём.
— Это вы пошутили сейчас?
— Нет, правда не бьём.

Мы немного помолчали.
— Ну, в общем, не приду я.
— А если в кафе встретимся?
— Нет, всё равно не приду.

Мы снова помолчали.

В трубке что-то зашуршало, словно собеседник зашелестел страницами.
— Возможно, мы с вами неправильно начали наше знакомство, — сказал он вдруг очень мягко. — Вы же журналист. Неужели вам совсем не любопытно, о чём я хочу с вами поговорить?
— Ну… любопытно, конечно.
— Вы ведь понимаете, что ФСБ — единственный источник по-настоящему ценной информации?
— Ну…
— Ольга Ильинична, вот вы отказываетесь от беседы. А знаете, какое количество ваших коллег-журналистов от такой возможности не отказались? А знаете, какое количество ваших коллег-журналистов были бы счастливы получить такую возможность?
— Счастливы?!
— Вы даже не представляете, какими довольными от нас иногда уходят люди!
— Довольными?! Из ФСБ?!
— Конечно! Мы умеем выстраивать взаимовыгодное сотрудничество.
— Подождите, но, если у вас уже есть журналисты, которым вы всё сливаете, я-то вам зачем?
— Вы вообще очень интересный человек.
— Я?
— Неординарный. Творческий. Талантливый. Я бы даже сказал… выдающийся!

Что-то во мне дрогнуло. Какая-то жалкая часть меня, которая всегда сладострастно желала похвалы и признания.
— Да ну ладно вам, «выдающийся»…
— Правда-правда. Вы даже не представляете, с каким удовольствием я читаю ваш Фейсбук. Такая ирония, такой юмор.
— Серьёзно что ли? Фейсбук мой читаете?
— У вас большое будущее! И мы могли бы помочь вам!

В трубке снова зашелестели страницами.
— Вот, например, вы пишете от пятого марта: «Не хочу быть офисным задротом, хочу быть девушкой Бонда». Ольга Ильинична… хотите, я буду вашим Джеймсом Бондом?

Я представила, как вместо Aston Martin за мной приезжает чёрный воронок.
— Нет.

IV.

Первые пару дней после звонка сотрудника ФСБ я только и делала, что рассказывала об этом всем знакомым. Как потом выяснилось, интуитивно я действовала почти верно. Почти — потому что одну серьёзную ошибку я всё же допустила.

Если бы я сейчас писала инструкцию о том, что нужно и не нужно делать, если тебе позвонили из ФСБ, то первый пункт был бы таким: НИКОГДА НЕ РАССКАЗЫВАЙ ОБ ЭТОМ СВОЕЙ МАМЕ.
— Оля! Ты проходишь по какому-то делу!
— Да нет, мам, ну по какому ещё делу, что ты…
— Я тебе говорю!
— Да у них даже повестки нет.
— А дело есть!
— Ну какое?
— Такое! Просто так из ФСБ не звонят! Вдруг они тебя посадят?!
— Да за что?
— А за что сейчас всех сажают? За какой-нибудь перепост! За мат в Фейсбуке!
— За мат ещё не сажают.
— Это я тебе уже как мать говорю, кончай материться, тебя тётя Таня читает, как я ей буду в глаза смотреть? Что это вообще за выражения такие, девушка же, стыдно должно быть, хорошо хоть курить уже бросила, не могу поверить, что моя дочь…
— Мам…
— Не мамкай! Из ФСБ звонят! А вдруг у тебя будет обыск?
— Да зачем им проводить у меня обыск?
— А зачем они у Собчак его проводили? Бедная девушка, ей даже одеться не дали. Будешь тоже стоять вся голая в коридоре, я тебе давно говорю, чтобы ты носки шерстяные надевала в квартире, у вас там метёт по полу, там под окном эта щель…
— Мам…
— Оля, запомни. Если придут, сразу звони маме. Я приеду.

V.

Весь мир в руках автора

На третий день со мной стали происходить странные вещи. Так, во время уборки кухонного окна я вдруг заметила, что снаружи в стену вбит крепкий железный штырь. «Если придут, на него можно будет повесить пакет с ноутбуком», — подумала я вдруг и тут же на себя разозлилась: «Нашла, о чём думать».

Но штырь не давал мне покоя и на следующий день.

«Они ведь одного человека в обход дома всегда отправляют. Он увидит, что я на него пакет вешаю. А может, не увидит. Тут дерево. Нужно проверить, видно ли снизу наше окно. Блядь, да кому ты нужна, дура».

Ещё через два дня я силилась разглядеть штырь, стоя внизу под окнами с магазинными сумками.

«Видно».

Кризис наступил ночью пятого дня. Я проснулась, словно от толчка в бок, и подумала: «На старом ноутбуке есть голые фотографии». Я вдруг представила худого мужчину лет тридцати пяти. За массивным столом. Почему-то в парадном синем кителе, галстуке и несвежей рубашке. Лица почти не видно из-за того, что настольная лампа повернута в мою сторону.
—Ольга Ильинична, ну что же вы… А такая с виду приличная девушка. А что скажет ваша мама?

Я вскочила с кровати, открыла шкаф, вытащила коробки со старой техникой. Ноутбук этот уже почти не работал, и мне с трудом удалось его загрузить. Папка со злосчастными фотографиями была запрятана так, что на её поиски ушёл целый час. Наконец я всё удалила.

Стало как будто легче. Спрятав компьютер в коробку, я вернулась в кровать. Фотографий было немного жаль. Мы с подругой сделали их на четвёртом курсе, и я, пожалуй, никогда не была такой взрослой и красивой, как на тех карточках. С таким прямым, спокойным взглядом, словно стоять с голой грудью для меня — обычное дело. Хорошо, что где-то у меня ещё лежит диск.

Чёрт.

Следующий час я искала нужный носитель.

Перерывая коробки, я обнаружила какой-то пыльный пакет. В нём были мои школьные вещи. Мне вдруг пришло на память, что во время обыска у кого-то из оппозиции следователи забрали школьные тетради. Я запустила руку в пакет и достала тетрадку по русскому за пятый класс. Наугад открыла её. Наверху страницы было выведено салатовой ручкой: «Диктант на Ъ и Ь». Под заголовком толпились слова «булон», «шампинон», «компанон». Двойка.

Я вспомнила вдруг, как смеялась над этим диктантом мама. Человек за массивным столом тоже засмеялся, откинувшись на стуле: «Смотри, Вась, булон, шампинон, компанон, ахахахаха!». Из-за спины его вдруг возникла какая-то тень и тоже затряслась от смеха.

Мне стало противно. И глупый этот трогательный диктант вдруг показался интимнее снимков от гинеколога, которые я уже отложила в отдельный пакет. Я достала чемодан и сложила туда медицинские документы и школьные тетради. Решила, что следующим днём отвезу эти вещи кому-нибудь из друзей. Дошла очередь до рабочих блокнотов. Все они вдруг показались мне ужасно компрометирующими: слова «Путин» и «Навальный» на каждой странице, телефоны источников, какие-то схемы и графики, данные соцопросов, фразы «хочу спать» и «всё заебало» в уголках страниц.

До пяти утра я выписывала важную информацию и сохраняла её в облаке, а затем рвала страницы блокнотов на мелкие кусочки. В какой-то момент мне представился человек в синем кителе, который пинцетом соединял клочки бумаг, но я волевым усилием заставила себя выбросить эту картину из головы.

Снова легла в постель. Сон долго не шёл. Я ворочалась. Смотрела в окно. Слушала шорохи. Наконец задремала. Снилось что-то тревожное. В седьмом часу утра я проснулась с мыслью, что ФСБ не должно узнать о моей влюблённости в преподавателя на четвёртом курсе, в актёра театра «Сатирикон» — на первом курсе магистратуры, и в книжного мистера Найтли, к которому я неравнодушна по сей день.

До восьми часов утра я измельчала бумажные дневники.

В девять человек в кителе достал из корзины с одеждой мои кружевные трусы и сказал: «Вот оно, грязное бельё оппозиции». Я загрузила стиральную машину.

Между тем пакет с мусором рос.

Когда-то я прочла в одной статье с советами по уборке, что, если ты хочешь избавиться от всего ненужного, ты должен брать в руки каждую вещь, смотреть на неё и задавать себе вопрос: «Чувствую ли я радость от обладания этой вещью?».

Готовясь к гипотетическому обыску, я представляла, как чужой человек трогает мои вещи, и спрашивала себя: «Чувствую ли я ужас?».

Я выбросила хеллоуиновский костюм школьницы, фейковые сапоги от Chanel, гейскую порнографию и нераспечатанный диск с какой-то странной записью Шевчука по истории России. Всё это давно надо было выбросить, но теперь эти вещи были не столько лишними, сколько тревожными. Каждая вещь обрела новый смысл.

Я вымыла полы, полки. Разобрала стол.

Наконец, всё было кончено.

Всё было чисто.

Всё было пусто.

В комнате гулял сквозняк, последняя пыль оседала на солнце. По влажному полу мело холодной струёй. Мне стало вдруг очень зябко. Я вспомнила, что где-то в ящиках комода лежали шерстяные носки. Открыла наугад самый нижний, поворошила забытую там одежду и вдруг рукою нащупала что-то большое, твёрдое и бархатистое.

Волоски на руке встали дыбом, когда я вспомнила, что именно там лежало.

Человек в синем кителе ухмыляясь запустил руку в ящик и, присвистнув, вытащил из одежды огромный розовый хуй с кнопками.
— Это не мой, — сказала я.

Человек нажал на кнопку. Хуй агрессивно задёргался.
— Кто ж дома чужие хуи хранит? — справедливо заметил посетитель.

Этот член был подарком лучшей подруги на мой день рождения, который я, смущённая и растерянная, засунула от греха подальше. И вот он явился. Огромный, длинный, возмутительно розовый. Гордый, как меч джедая. Экскалибур современной девы.

Господи, какой стыд.

Я схватила розовый член и ринулась к чемодану с вещами, которые я хотела отдать друзьям.
— Возьмите на передержку хуй, — прокомментировал синий китель.

Я остановилась. И правда. Отдать знакомым чемодан с ноутбуком, тетрадями и документами — это одно. Вручить чемодан с хуем… мне вдруг показалось, что это ужасно неприлично. И даже немного подло.

Я сунулась было к пакету с мусором, но вдруг представила розовый хуй в заскорузлых руках дворовых бомжей, дворников, мусорщиков. Меня замутило. Я забегала по квартире с хуем в руках. Должно же быть какое-то место, где никто ничего не найдёт.

Взгляд мой заметался по пустым полкам, перекинулся на книжные стеллажи. Засунуть за собрание сочинений Достоевского? Человек в синем кителе омерзительно захихикал. Куда? Куда же его деть? Я пробежалась по корешкам. В голове замелькали обрывки фраз.

Из дома вышел человек. После смерти мужа Софья Петровна поступила на курсы машинописи. Играли в карты у коногона Наумова. Как попадают на этот таинственный Архипелаг? Родные мои, целую вас. Ося.

И вдруг энергия, двигавшая мною столько часов, иссякла.

Исчезла, словно её и не было.

В голове стало пусто и тихо.

И, ощутив наконец страшную усталость, я твёрдо положила хуй в центр пустого стола и легла спать.

P.S.

Свободный хуй, как я про себя с тех пор называю это изделие, лежит на моем столе до сих пор. Иногда кто-нибудь из посетителей находит его среди завалов бумаг и блокнотов, недоумённо вертит в руках и кладёт обратно.

 —————————————————————————————————————-
ЛУЧШИЕ ИЗ ЛУЧШИХ: ЭКЗИСТЕНЦИАЛЬНАЯ ДРАМА ВДВ+
Текст: Алексей Понедельченко
Иллюстрации: Наталья Ямщикова
02 августа 2015

Почти никто не знает, когда отмечают свой профессиональный праздник пограничники, стройбатовцы или те, кто отслужил в кремлёвском полку. Россиянам и не нужно этого знать, ведь эта информация никак не влияет на их жизнь. Но сложно найти человека, который не в курсе, что происходит каждый год 2-го августа — день ВДВ. Брызги воды, весёлые крики, кровоподтёки, боль, унижения, две полоски, ЗАВДВ — каждое второе августа из парков сбегают мамаши с колясками и патлатые неформалы. И приходят воздушные десантники. Возможно, вы и не знали, но один из лучших наших авторов, житель Новосибирска Алексей Понедельченко, который написал великие тексты о том, как устанавливал телеантенны в аду (вот первый, вот второй), отдал два года жизни Воздушно-десантным войскам. Понедельченко только один раз в жизни купался в фонтане — в 6 лет, но на своей шкуре ощутил, что такое быть десантником. Ко всему прочему, 2-го августа у Понедельченко день рождения, с чем мы его и поздравляем. И поскольку нет лучше способа изучать Постапокалипсис, чем изучение генезиса народных праздников, сегодня ваш любимый самиздат «Батенька, да вы траснформер» с гордостью представляет подробный, полный боли и уныния рассказ Понедельченко о том, что такое ВДВ. Как выглядит призыв, кто крадет у солдат колбасу и носки, в чем логика армии, сколько среди десантников людей с судимостью, как с помощью автомата красть у дачников яблоки, как получить по заднице стальным прутом за парашют — и многое другое.

В армию я пошёл специально. Специально уволился с хорошей работы, с девушкой попрощался, пришёл в военкомат и говорю:

— Товарищи военные, хочу служить!

А они мне в ответ:
— Нельзя тебе, Лёша, служить. У тебя же компрессионный перелом позвоночника был! А еще ты шею себе сворачивал. А колено вспомни? А кости плюсневые? С тобой же травматологи на улице здороваются! Как ты бегать будешь? А строем ходить? Иди домой — проспись!

А я им:
— Здоров я, товарищи! Хочу Родине служить! Не спится мне, ну никак не засыпается.

А они всё ни в какую:
— Лёшенька! Да у тебя привод в милицию был! Да у тебя отец в тюрьме умер! Какая тебе армия? Уходи скорее из нашего военкомата, не позорь, Алёша, не позорь ты наши погоны и ратные стены мобилизационного учреждения.

А я опять не растерялся:
— Да что вы за мою биографию цепляетесь? Врачи говорят — здоров, вы сами справки видели! А вот характеристика хорошая с работы. Скорее берите меня в армию! Я в спортзале гиперэкстензию делаю, я на гитаре играю, я на стройках работал — я в армии везде пригожусь.

В общем, сжалились они надо мной. Хорошо, что в военкомате добрые и честные люди работают.

Впрочем, о чём это я? На самом деле я никуда специально не шёл. Меня просто застали дома, вручили повестку, голосом продублировали о необходимости явиться и не пытаться откосить. Военкомат призвал, я был не против, а в Российской армии всякий не откосивший уже достоин гордо называть себя добровольцем.

ПРИЗЫВ

«Добровольческое» настроение также обеспечивала пропаганда. Тогда фильмов а-ля «9 рота» снимать ещё не умели, но смогли снять отличный эпос «ДМБ». От «9 роты» и фильмов ей подобных меня тошнило всегда, а вот все части «ДМБ» пересматриваю с удовольствием. Призывники начала нулевых, к числу которых относился и я, были пропитаны похуизмом не меньше персонажей этого легендарного кино.

В день отъезда возле военкомата собралось много пьяных людей разного возраста. Кто-то из провожавших всю ночь гулял на свадьбе и прибыл к военкомату с лентой «Свидетель» через плечо. На улице лежал декабрьский снег, провожающие были одеты в серые зимние одежды и смотрели на нас глазами больных животных. Мы были одеты в старое шмотьё «на выброс» и грустно курили. Только «свидетель» был одет в кожаную жилетку поверх белой рубашки, дико чему-то радовался и кричал: «Херня-война, салаги, главное шарить!».

Меня и ещё пять человек посадили в УАЗик типа «буханка» и повезли в областной сборный пункт. Это такое место, куда свозят всех призывников из региона и откуда их же развозят по воинским частям страны. Из динамиков в салоне УАЗика пел Жириновский. Точнее, не пел, а в манере Левитана читал под синтезатор стихи: «Россия. Россия. Великая. Сила».

За всю дорогу водитель УАЗика несколько раз предлагал нам выпить за деньги, а когда понял, что пить никто не желает, просто просил занять ему «рублей двести-триста» под предлогом того, что у нас всё равно всё отберут уже через пару часов, а он через два года отдаст. Предприимчивый дядька привёз нас на сборный пункт и передал в распоряжение ещё более предприимчивым дядькам, но уже в военной форме.
— Алкоголь, скоропортящиеся продукты, наркотики и деньги лучше сдавайте сразу.
— А если не сдадим, то что будет? В армию не возьмёте?

Один из встречающих нас военных выставил на стол наши сумки и начал изучать их содержимое. Из одной сумки он взял себе палку колбасы, из другой пачку печенья «Земляничное», а варенье не взял. Из моей сумки он зачем-то забрал себе шерстяные носки. Досмотр был окончен, и нас повели дальше.
— Нахера ему носки? Неужели у него их нет?
— А он в них колбасу положит с печеньками и спиногрызам своим подарит на новый год. Это шакал. Шакалы — они такие, мне про них брат рассказывал.
— А кто такие шакалы?
— Черти.
— А брат твой, это тот, который «свидетель» и нас салагами называл?
— Ага. Да он пьяный просто, со свадьбы.
— Странно. Вроде брат, а вместо проводов на свадьбе бухал.
— А он сводный.

Нас привели в одну из больших комнат с дверями из решёток снаружи и двухэтажными шконками внутри. Военный, который нас закрывал, сразу огласил прайс на свои услуги. Одной из них был звонок по телефону за 50 рублей. Я позвонил домой и сказал, что со мной всё хорошо.

На шконках группами сидели призывники и пили разное. Закусывали в основном копчёным салом и конфетами «Буревестник». Периодически двери-решётки открывались, внутрь входили военные и, зачитав несколько фамилий, уводили несколько человек. По коридорам ходили какие-то усатые сектанты в нарядах казаков. Они периодически кричали, что мы не люди, а позор Отечества. Мы посылали их на три буквы.
— Посмотрите на себя, будущие защитники. Вы как свиньи…
— Мы бухаем и не прячемся. Мы, может, в Чечню поедем и пьём нормально в последний раз. А ты тут, как вертухай, и с шакалами трёшься.

Сводный брат «свидетеля» откуда-то достал 0,5 «Пшеничной». К нам подсели ещё несколько человек, и мы начали пить.

КТО НЕ ХОЧЕТ В ВДВ

На следующий день меня и ещё 39 человек вывели в коридор и построили в одну шеренгу. Поводом для построения оказались двое военных. Один из них пробежался по нам своим взглядом, назвал свою фамилию и звание, а затем сказал:
— Вы поедете служить в ВДВ.

Повисла пауза.
— Кто не хочет служить в ВДВ — шаг вперёд.

Желающих не служить не нашлось.
— Не, ну вы подумайте! Вдруг кто-то хочет служить в свинарнике и катать тележку с кормом для скота? Или, может быть, кто-то хочет служить в желдорбате — носить на себе обоссанные и обосранные шпалы?

Желающих шагнуть вперед по-прежнему не появилось.
— Я так и думал. Вы же сибиряки!

Нам сказали, что отныне мы команда номер 105, и, если кто-то собирался сбежать, лучше сделать это до того, как мы сядем в поезд. А ещё лучше будет, если каждый из нас зубной пастой напишет на одежде своего товарища номер 105. Лучше это сделать на спине, так как там больше всего места, а те, кто перебрал водки, блюют и валяются на животе, а значит, со спины их будет легко опознать. Идею с пастой встретили дружно и писали не только номер команды, но и три заветных буквы «ВДВ». До ВДВ мы ещё даже не доехали, а половина людей уже начали дико гордиться.

Ночью я много думал. Второе августа для меня всегда был особенным днём, так как это день моего рождения. Каждый год в этот день я видел на улицах здоровых мужиков в голубых беретах и тельняшках. Они ходили по улицам, ездили верхом на разных внедорожниках, дрались с кавказцами и так далее и тому подобное. Их все боялись и уважали одновременно. И вот завтра меня и ещё 39 человек посадят в поезд и увезут в такое место, где мы станем такими же, как вот эти здоровые мужики, которых я видел? Мне всегда казалось, что в ВДВ забирают самых лучших: спортсменов, здоровых, не алкашей и прочих. А мы кто? Ну, вот допустим, из того лысого, который спит на соседней шконке, ещё десантник получится. А из того ушастого? Он же ростом полтора метра и дрищ. Всю жизнь в деревне сало с творогом жрёт, а не в коня корм…

В это время в другом конце нашей большой спальной комнаты началась драка. Кто-то из нашей команды подрался с кем-то из команды внутренних войск.
— Ты что, дубачьё ебаное, в столовой на меня пиздел там, а? Мне твоё ебало сразу не понравилось. На, сука, тварь. Куда ты, ты нахуй? Пацаны, держите этого краснопёрого! На нахуй! За ВДВ…

Драка принимала коллективный оборот. Я повернулся к окну и заснул.

Везли нас прицепкой почти трое суток. Сзади к нам был прицеплен вагон с зэками, который отцепили только в Челябинске. Все эти неполные трое суток мы доедали и допивали свой домашний провиант, смеялись, рассказывали друг другу истории из своей жизни. Мечтали о том, как отслужим и будем каждый год встречаться где-нибудь и вспоминать вот этот вагон, например. Последние два часа все ехали молча, и молчание это, казалось, заглушало стук колес.

ЛУЧШИЕ ИЗ ЛУЧШИХ

Сразу после прибытия в часть нас рассадили в классе подготовки сержантов и начали задавать разные вопросы. За столом сидел заместитель командира учебного батальона, а рядом с ним офицер, который нас привёз.
— У кого из вас есть высшее образование — встать!

Встал один.
— На кого учился?
— Зооинженер.
— Инженер — это хорошо. В дизелях понимаешь?
— Немного.
— А в чём много?
— В цыплятах.
— Нахер нам цыплята?
— Ну, я же зооинженер.
— Садись, цыплёнок.

Вопросы были разные: состав семьи, вероисповедание, наличие гражданской специальности. Я был один из шести человек, которые окончили что-либо кроме школы. И вот, когда офицер попросил встать всех судимых, встали 14 человек.
— Нихуя себе! — присвистнул замкомбат. — Один, два, три, десять, четырнадцать. Ты кого мне привёз?
— Лучшие из лучших. Ты бы видел дела остальных. Там через одно — то «алкаш», то «суицид», то ещё кто.
— Четырнадцать, блять, человек из 40. Эй, цыплёнок, который инженер, 14 из 40 — это сколько процентов?
— Примерно 40.
— Половина, блядь, арестантов!
— А ты в том году кавказцев привёз восемь человек. Полгода прошло — половина уже сидит… Кто на дизеле, а кто…
— Так, ладно… Давай по-порядку. Ты, ушастый. Фамилия, имя, за что судим?
— Кража.
— Что украл?
— Мясо.
— Во бля. Следующий. Ты, недомерок, за что судим?
— Кража.
— Что украл?
— Ксерокс.
— Нахера тебе ксерокс? Ладно, вон этот мясо украл — есть хотел. А тебе ксерокс нахер сдался?
— А вы спросите, сколько тот мяса украл?
— Сколько ты мяса украл?
— 7 тонн.
— Что?
— Ну, мы фуру угнали… В телеге мясо было.1

Когда соцопрос был окончен, нас повели в баню, а замкомбат остался сидеть за столом в классе подготовки сержантов. Его ладони в ту ночь надолго приросли к лицу.

СЛУЖБА

А дальше началась служба. Самая обыкновенная: подъём, построение, зарядка, занятия. Почти всех нас определили в сапёры и называли одноразовыми. Во взводе нас было 30 человек, и все говорили, что 31-ую мину мы уже не найдём. На одном этаже с нами находились артиллеристы, связисты и разведчики. И каждый день мы слышали о преимуществах тех или иных.
— Вы же, блять, связисты! Вы — элита ВДВ. Самые грамотные солдаты должны в связи служить! А вы, сука, засыпаете на занятиях. Упор лёжа принять!
— Вы попали в разведку! Разведка ВДВ — это гордость не только ВДВ, это гордость всех вооруженных сил, всей армии. А вы три километра пробежать нормально не можете. Упор лёжа принять.
— Артиллерия — боги войны. Каждый мужик тянется к железу. У каждого это железо своё. А вы — элита ВДВ, вы должны к своему вооружению тянуться. А у вас, блять, ручки мерзнут даже автомат разобрать. Упор лёжа принять.

То же самое происходило в других ротах: снайпера — элита, гранатометчики — особая каста и так далее.

С нашим же взводом всё было проще:
— Одноразовые, упор лёжа принять.

По вечерам на общих построениях разные офицеры говорили о том, что где-то в других воинских частях такие же пацаны подметают взлётную полосу, косят траву, охраняют рельсы и мечтают о голубом небе и белых парашютных куполах над головой. Однако им всем не повезло, а мы не ценим свалившегося на нас счастья и потому — упор лёжа принять. Плохо ходим строем — упор лёжа принять, отставить, садись, руки за голову, идем гуськом. Автомат нужно разбирать быстрее, упор лёжа принять. Замерзли — упор лёжа принять. Плохо бегаете, у вас боец отстал, хватайте и несите его с собой на руках, ВДВ своих не бросает, тащи его, помогай. Один за всех и все за одного, вы, сука, попали в элитные войска. Мозоли? Будем бегать, пока ноги до жопы не сотрем. Укладка парашюта, растянуть купол, найти четырнадцатую стропу, я сказал четырнадцатую, обезьяна, упор лёжа принять. Плохо поём гимн — упор лёжа принять, поём в упоре лёжа, оставить, садись, прыгаем и хлопок в ладоши над головой, славься Отечество наше свободное, не слышу, громче, громче, упор лёжа принять. Это не элита — это куча беременных баб, вспышка слева, отставить, вспышка справа, отставить, к бою, по-пластунски вокруг казармы, встать, ложись, встать, справа в колонну по одному в расположение бегом-марш, десять секунд времени — отбой, оставить, десять секунд времени — отбой, оставить, да ты, толстый, спать не хочешь, все, кроме толстого, упор лёжа принять, толстый, десять секунд времени — отбой, взвод, отжимаемся — раз, два, толстый — подъём, раз, два, взвод — полтора, толстый — десять секунд времени — отбой, подъём. Все отбой, десять, девять, восемь, толстый шустрее, два, один!

ВСЕ ХОТЯТ ДОЖИТЬ ХОТЯ БЫ ДО ОБЕДА, А ТАМ ХОТЬ ЯДЕРНЫЙ УДАР

И мы все проваливаемся в одну и ту же темноту, где нет снов и ночь пролетает за минуту.

Утро.
— Рота, подъём!
— Подъём, слоны ебаные, отставить! Подъём! Форма одежды номер четыре. Ну же, толстый, хер ли ты там возишься? Взвод, упор лёжа принять, ждём толстого. Толстый, ползи в строй.
— Рота, выйти строиться на плац!
— Быстрее!

Сырой зимний ветер несёт с собой первый куплет песни: «Расплескалась синева, расплескалась». «Синева» расплёскивается из штабного громкоговорителя. Эту песню мы скоро, вольно или нет, выучим наизусть.
— Эй, рыжий, в ВДВ отжимаются на кулаках? Что болит? Да мне похуй. Эй, ты, да, ты, жопу подними. Выше. ВЫШЕ! Вот так! Ты же, сука, десантник, выше зад! Опускаемся ниже! И что, что лужа? Да мне похуй, ниже корпус, пока я в эту лужу не нассал. Откуда вас таких привозят, а? Элита, бля…
— Ну что, Серёга, как молодняк?
— Третий сорт — не брак.
— А что вот тот у тебя херово отжимается?
— Себя вспомни, слоняра? Толстый, не слушай никого. У меня и бегать будешь, и отжиматься, и все нормативы сдашь. Я из тебя десантника сделаю за эти полгода, не ссы…

Добродушный толстый парень отжимается и пыхтит. Он не знает, что будет через полгода. Никто не загадывает на такой долгий строк. Все хотят дожить хотя бы до обеда, а там хоть ядерный удар.

ЛОГИКА

В российской армии всё предельно логично.

Взять, например, меня. До армии я занимался в радиокружке — паял всякие транзисторные безделушки, окончил радиотехникум и хорошо разбирался в средствах связи. Я был уверен, что в армии я буду связистом.
— Гражданская специальность есть?
— Так точно. Радиотехник.
— Радиотехник — это хорошо. Будешь сапёром.

Проходит полгода и меня из учебного батальона переводят в отдельный боевой.
— Гражданская специальность есть?
— Радиотехник.
— Хорошо. В учебке на кого учился?
— Сапёр.
— Хорошо. Будешь пулемётчиком.

Всё логично.

Если человек любит курить в неположенных для этого местах, его непременно снабдят куском водосточной трубы, которая выкрашена в цвета сигареты и имеет размер в человеческий рост. С такой «сигаретой» солдат может «курить» везде. То же самое касается, например, бритвенного станка. Если ты потерял бритвенный станок и не побрился, тебе, конечно же, выдадут другой станок — из бревна и прибитой к нему с торца доски.

Смотришь, бывало, строй идёт: у одного станок — с утра не побрился, у другого сигарета — где-то покурил, у третьего на голове вместо берета голубая каска и на груди фанерный щит с надписью «Я — чмо!» — этот в самолёте раздумал прыгать, а в конце строя парень гирю с надписью «совесть» несёт — он свою совесть потерял и пока общую взял напрокат. А вот наряд в столовую идёт: один телевизор тащит, второй антенну с пультом. Это ребята просто любят телевизор на дежурстве смотреть. А коли так — пусть смотрят его неотрывно до самого конца дежурства. Есть даже анекдот, как один прапорщик, услышав от жены, что та за весь день ни разу не присела — заставил её присесть 50 раз. Всё справедливо, логично, и после двух лет пребывания в такой логике уже невозможно до конца перестроиться на жизнь в рамках здравого смысла.

Или вот, например, купил как-то солдат себе печеньку с повидлом, залез на дерево и начал её кушать. Мимо проходил прапорщик и, завидев на дереве солдата, крикнул ему:
— Эй, слоняра! Ты что там жрёшь?
— Я не слоняра! — громко крикнул в ответ солдат и выронил изо рта печеньку с повидлом.
— Слоняра! — сказал прапорщик, поднял печеньку, отряхнул и понёс своей дочке, у которой как раз был какой-то праздник.

ПРЫЖКИ

Главная особенность воздушно-десантных войск — конечно же, прыжки с парашютом.

Первый прыжок ознакомительный и самый простой. На тебе только парашют. Всё, что требуется, — покинуть самолет и держать ноги вместе перед ударом о землю при приземлении. Дальше дело идёт веселей и прыгать нужно уже с автоматом, рюкзаком и/или грузовым контейнером, например. В магазине автомата пять холостых патронов и крайне желательно их отстрелять до приземления. Времени хватает не всем и многие расходуют патроны уже на земле. Не сдавать же их назад.

Зимой прыгать грустно и холодно. Зато летом весело. Сдует тебя в какой-нибудь дачный огород, и вот возвращаешься ты на аэродром с полным рюкзаком яблок, обожрёшься и спишь, как свинья под дубом. Дачники, конечно, всегда были против такого сбора урожая и писали заявления в прокуратуру. Однако лично никто и никогда ничего не говорил. Да и как сказать? Допустим, сидите вы у себя на даче, пьёте квас, гладите урчащего кота, и тут с неба вам в огород падает какая-то зелёная обезьяна. Обезьяна спешно отвязывает от себя автомат, палит несколько раз в воздух, а потом начинает жрать ваши яблоки. Тут, право, и поругаться хочется, но как ругаться с человеком, у которого в руках настоящий АКС-74? Лучше в прокуратуру.

Но самое веселое в прыжках — это, конечно же, укладка парашюта.

В батальоне примерно 300 человек. На плацу растягивают примерно 150 столов-полотнищ. Парашют укладывают по двое. До обеда укладываем твой, после обеда укладываем мой. Инструктор по воздушно-десантной подготовке командует: «Выполнить первый этап укладки!», после чего идёт проверять. В руках у офицера длинный стальной прут, который все называют «замполит Прутков». Офицер проверяет правильность выполнения.

На третьем столе что-то сделано не так:
— Иванов, Сидоров, я же сказал: сделать первый этап, наложить стропу, а вы что сделали? Переделайте. Вот так, молодцы. Да.

На десятом столе аналогичная ситуация:
— Блядь, ещё двое. Я же сказал: выполнить первый этап. Переделывайте. Быстрее. Быстрей, блядь!

На двадцатом столе тоже непорядок:
— Обезьяны, упор лёжа принять! Отставить! Принять! Отставить! Что сложного в том, чтобы выполнить первый этап укладки парашюта сразу и нормально?

Ближе к сотому столу офицер краток и лаконичен:
— Рррыыйблятьсуканахуй, встать, смирно! Кру-ГОМ! Руки вперёд, вперёд, я сказал!

В воздухе сверкает стальной прут и поочередно со свистом прикладывается к заднице одного, а потом к заднице другого укладывающего.

И так весь день. Тяжёлая это работа — служить офицером ВДВ.
— Товарищ гвардии майор, гвардии рядовой Иванов парашют укладывал лично, к прыжку готов.
— Ещё бы!

ЕДА

Кормят в армии неплохо, только первое время не наедаешься, и первые месяцы очень сильно хочется есть. Ночью от этого желания можно даже проснуться. Вы когда-нибудь просыпались от того, что хотите есть? В учебке некоторые начали терять вес. Таких набралось примерно полсотни. Для них было организовано особое меню и их водили в столовую отдельно. Их порции были больше, им давали больше молока и больше хлеба. Их питание называлось диетическим, а их самих называли диетчиками. Первое время диетчики радовались свалившемуся на них счастью в виде дополнительного пайка. Радость длилась меньше суток.
— Минетчики, выйти строиться на плац для построения на завтрак.

Диетчики вышли на улицу и построились.
— В столовую, шагом-марш. Отставить! Не слышу три чётких строевых шага. Шагом! По команде «Шагом» корпус тела подаётся вперёд, МАРШ! Отмашка рук. Отмашка рук, я сказал! Минетчики, к бою! Не умеем ходить — придётся ползти.

Полсотни диетчиков ползут по-пластунски в столовую, чтобы съесть там свою увеличенную порцию еды.

На обратном пути из столовой диетчики плохо пели песню и потому обратно им пришлось идти гуськом с руками за головой. Мимо диетчиков идёт наш строй на свой обычный приём пищи. Нам легко и свежо. В это время диетчики на корточках начинают совершать прыжки и хлопать руками над головой. Двое из диетчиков блюют. Судя по содержимому их желудков, на завтрак дают рисовую молочную кашу. Ням-ням!
— Рядовой Иванов, ты наедаешься?
— Так точно!
— А почему ты такой худой?
— Я занимаюсь спортом, как всякий настоящий десантник.
— Может быть, ты нуждаешься в особом диетическом питании?
— Никак нет!

Когда мы принимали присягу, ко всему батальону приехали родители. Они привезли с собой колбасу, курицу, сгущёнку, пирожные, варенье и так далее. Все были рады. Все, кроме нашей сто пятой команды. Наши родители находились на другом континенте и не могли позволить себе потратить неделю на дорогу туда-обратно. Ни к кому из нас никто не приехал.

Вечером после присяги наш батальон пошёл на ужин. Мы сидели в центральном ряду столовой и ели перловку. С одной стороны от нас сидели связисты, с другой стороны сидели разведчики. И те и другие ели привезённые родителями гостинцы. Кто-то пихал в себя пирог и запивал сгущёнкой. Другой уплетал сушёные бананы. Третий давился печеньем, запивал его газировкой и ежеминутно отрыгивал газами.

Наш ряд столов в это время спокойно ел казённую перловую кашу и горячую воду цвета чая.

Кто-то из обжирающихся разведчиков перехватил наши взгляды:
— Пацаны, заберите мою перловку, я все равно её не буду есть.
— Пошёл нахуй.
— Слышь?

В это время в зал зашёл замкомбата и, поглядев на всё, скомандовал:
— Окончить приём пищи. Встать! Уносим посуду. Напоминаю, что в расположении роты хранить и принимать пищу нельзя. Поэтому всё, что вы не смогли сожрать, выбрасывайте в помойку.

В помойные баки полетели недоеденные домашние пироги, начатые консервные банки сгущёнки.
— Жалко пирог, мать пекла, а я выкидываю…
— В трусы спрячь, сожрёшь потом в толчке.
— Слышь?

МОНОТОННОСТЬ

Армия напоминает день сурка. Помните кино, в котором главный герой ежедневно просыпался в один и тот же день? Вот в армии всё точно так же. Первое время все писали домой письма. И первое время эти письма легко пишутся. Потом всё начинает приедаться, входит в обыкновенный будничный режим. Через год с лишним многие вообще забыли, что у них есть дом. Армейские будни скучны и однообразны даже в ВДВ. Когда срок службы сократили до одного года — я сперва негодовал. Как это так  — служить один год? Я только к концу первого года начал понимать происходящее вокруг. С другой стороны — а что там делать второй год? И вот в этой монотонности в голову приходят мысли и планы на будущее. Вот выйдет срок твоей службы, ты поедешь домой и там в короткие сроки устроишься на хорошую работу, начнёшь зарабатывать много денег, обзаведёшься семьёй, поступишь в институт на заочное. Для тебя нет невыполнимых задач: ты способен выучить наизусть унылый прозаический текст Устава. Ты отлично знаешь, что за пять минут времени можно сделать столько дел, сколько не каждый сможет сделать за день. Ты практически сверхчеловек. Тебя все будут уважать, ценить и все двери будут перед тобой открыты, ведь ты же десантник. И так день за днём. Тоски по дому нет. Есть лишь жажда самореализации, энергия, которая ещё не имеет чёткого вектора.

ГРАЖДАНКА

И вот ты свободен! Домашние тапки мурлыкают у ног. Ты можешь сколько угодно спать, сколько угодно есть и вообще жить как угодно. Ты пережил очень многое за эти два года и ты хочешь рассказать об этом всем. Но… Всем насрать.

Вчерашний командир отделения взвода обеспечения идёт работать водителем маршрутки. На первое время, конечно, но нет ничего более постоянного, чем временное. Особенно, когда это временное подкрепляется живыми деньгами, которые тебе протягивают каждую минуту. Вчерашний связист идёт работать электриком на стройку. Работа грязновата, хотя платят неплохо. Разведчик идет в ЧОП или в ментовку. В роту ППС, если повезёт. Иные, возвращаясь в провинциальные маленькие городки, не идут никуда.

И вот получается так, что все эти люди, которые выпрыгивали из самолёта до посадки, стреляли из разного оружия, мерзли в окопах на учениях, ходили в переходы на десятки километров и так далее, все эти люди превращаются в обычных россиян. В ту самую серость, которая заполняет осенним утром автобусные остановки. В тех, кто берет второй кредит, чтобы погасить первый. В тех, кто кричит «Горько!» на свадьбе и участвует во всех идиотских конкурсах тамады. Звучит и выглядит это всё, конечно, ужасно. Только вдумайтесь в эти два слова: ОБЫЧНЫЙ РОССИЯНИН. На фоне этого для многих людей служба в армии и, в частности, в ВДВ — единственное достижение их жизни.

Однажды довелось мне поглядеть один дембельский альбом, который был оформлен ещё во времена очередей и дефицита. Оформление заслуживает отдельного внимания, но больше всего меня поразили портретные фотографии сослуживцев… Их было штук тридцать. Все они были сделаны в одной и той же фотостудии, в одинаковых ракурсах, и лица на этих фотографиях здорово напоминали киноактёров из фильма про весну на Заречной улице. Типичные добрые советские люди, коих сейчас уже не встретишь. Ввиду того, что люди имеют склонность идеализировать своё прошлое и сопоставлять его с настоящим, рассказ о службе владельца альбома был в лучших традициях: «Вот мы служили, было хорошо, а сейчас везде сплошь говно всякое и служат всего год!».

И тут зашёл разговор о сослуживцах. Мой собеседник рассказывал о своих армейских товарищах, которых он не видел более 20 лет, как о неких богах или апостолах, не меньше. Для него все эти люди остались молодыми, весёлыми, отзывчивыми. Законсервировавшись в его памяти, они продолжали быть его друзьями и, в каком-то роде, идеалами: «Вот Сашка из Москвы! Сержантом у нас был. Сейчас, небось, не последний человек в Москве. Он в милицию собирался идти!». Или: «А это Мишка! Знаешь, откуда? Из Геленджика! Всё хотел туда съездить. Даже адрес остался у меня его, представляешь?».

В процессе этого непродолжительного разговора я хотел поинтересоваться у моего собеседника, а в курсе ли он о том, что такое социальные сети? Однако чем больше я его слушал, тем сильнее понимал, что этому человеку там (в соцсетях) нечего делать, ведь все его сослуживцы с высокой долей вероятности из красивых, молодых и подтянутых парней превратились в типичных российских граждан с непропорциональными туловищами, агрессивными морщинами на лицах и совершенно земными проблемами. То есть все эти люди, я уверен, стали такими же, как и мой собеседник. Разрыв этого светлого, жизнеутверждающего шаблона, по моему мнению, может быть очень опасен, когда большая часть твоей жизни уже прожита, а настоящее настолько скверно, что хочется не переставая жить прошлым.

И, наверное, самое неприятное в общении с бывшими сослуживцами заключается в том, что вам просто не о чем говорить. Он нашел тебя (или ты его) в каких-нибудь «Одноклассниках», вы рассказали друг другу о том, как прошли последние несколько лет ваших, зачастую никчёмных, совершенно простых и потому неинтересных жизней, вспомнили былое и… ВСЁ! Больше говорить не о чем. Шаблон порван. Призраки молодости спустились с небес, получили российский паспорт и растворились в море самых обычных проблем.

Или занесёт тебя иной раз на кладбище, идёшь ты и разглядываешь могилы.

Сперва все могилы кажутся одинаковыми, однако очень много интересного можно заметить, если обращать внимание на даты рождения/смерти, а также на фотографии. Примерно на двадцатой части могильных фотографий, оттисков и гравюр, которые мне довелось видеть, были изображены люди в военной форме… Казалось бы, всё ясно. Если на надгробном фото изображен человек в форме, значит, похоронен военный. Но мне кажется, что всё не так просто. Если обращать внимание на даты рождения и смерти, то можно заметить, что человек умер лет примерно в 35 — 40. Но тогда почему на фото изображён 20-летний парень? Скорее всего, армейские фотографии — это единственные снимки, на которых человек выглядит нормально. Именно на армейском фото ныне покойный человек изображён подтянутым, свежим, трезвым, молодым и благоухающим.

Не знаю, почему, но моё воображение рисует примерно следующую картину. Вот живёт человек себе спокойно: пашет землю, пьёт водку по выходным, «Жигули» в гараже чинит. Ну, ногу сломает на лесопилке — какое-то разнообразие. И вот в один день — БАЦ и нет человека. Кладут его в гроб, оплакивают, то-сё. Родня начинает искать фотографию на надгробие. Сидят, перебирают фотоальбомы:
— Давай эту?
— Да тут он пьяный!
— А эту?
— А тут голый…
— А эту?
— А тут зуба нет…
— А вот армейская хорошая фотокарточка… Молодой такой, красивый тут. Давай её?
— А давай…

Впрочем, долой уныние.

Раз в году в августе наступает такой день, когда можно показать всем окружающим тебя людям, что всё не зря. Ты не такой, как все, ты же служил, ты ни о чём не жалеешь и в этот день ты на несколько часов вернёшься в свою стихию. И этот августовский день всегда в зачёт целого года.

С праздником.

——————————————————————————————————
ЭТОТ ГОРОД В ОГНЕ: ТЕЛЕГРАММА ИЗ СТАМБУЛА
Текст: Дениэл Козин
Иллюстрация: Иван Каменский
15 декабря 2015

В последний раз я был в Стамбуле ровно пять лет назад, когда город нарекли культурной столицей Европы. Тогда Стамбул был крутым, весёлым и уверенным в завтрашнем дне, он был «тем самым» местом в Европе. Поехать в Стамбул было так же нормально и безопасно, как поехать в Барселону.

Как быстро всё поменялось.

В самом начале, в 2011 году, ветер Арабской весны нёс невероятные ожидания демократии на Ближнем Востоке. Но демократический воздушный шарик лопнул, на смену диктаторам к власти пришли террористы, и всё полетело к чертям. Всё вокруг пылало, и пламя быстро перекинулось и на Турцию. Кто мог тогда представить, что Сирия превратится в страну, из которой в Турцию бегут миллионы беженцев? Кто мог подумать что монструозное Исламское государство разверзнется на турецких границах, а его бородатые паладины сотнями хлынут через аэропорт Ататюрк? Переезд в Стамбул стал сродни переезду в Тель-Авив или Каир, переезду в места, где в любой момент может случиться что угодно, где бессмысленное насилие уже давно стало привычным, каждодневным делом.

После почти десятилетнего пребывания в Европе Стамбул стал быстро возвращаться на Ближний Восток.

ПЕРВЫЕ ПРИЗНАКИ

Я приехал в Стамбул в начале октября и сразу же заметил перемены. Ещё по дороге из аэропорта мне бросились в глаза десятки палаточных лагерей, разбитые в парках пригородов Стамбула. Сирийские беженцы. Говорят, сейчас их больше 300 000 только в самом городе. В этом году вся Европа вместе взятая приняла немногим больше. Мой таксист, приятный почти во всех отношениях пожилой человек с зависимостью от сигарет и обсуждения футбола, презрительно махнул рукой на сбившиеся в кучу палатки и сказал: «Убирайтесь!».

На второй день в городе я увиделся с моим другом журналистом у него на работе. Мы встретились в суперсовременном здании, которое больше походило на космический корабль, чем на офис. На следующий день я узнал, что почти сразу после моего визита в здании прошёл полицейский рейд, а главный редактор газеты был арестован. Он ретвитнул пост, который якобы оскорблял президента Реджепа Эрдогана, что по УК Турции считается преступлением. Только за последний год по это статье были арестованы более ста человек.

Недавно дело было заведено на мужчину, который твитнул картинку, сравнивающую президента Эрдогана с Голумом из «Властелина колец». Это странное дело было приостановлено, так как Его честь не был знаком с трилогией Дж. Р. Р. Толкина. Для рассмотрения дела была привлечена экспертная коллегия, которая должна была определить, является ли персонаж Голум плохим или хорошим, то есть присутствует ли в сравнении оскорбление.

 

View image on Twitter
ЗАГОВОРЫ

За мою первую неделю в Стамбуле произошло ещё одно событие: 10 октября Турция подверглась самой крупной террористической атаке в современной истории страны.

Во время мирного марша в Анкаре взорвались два смертника, погибли более ста человек. Собравшиеся на марше протестовали против насилия между силовыми структурами и мятежными курдами на юго-востоке страны. Жертвами стали по большей части молодые люди, левые активисты, многие из которых были членами Курдской Народно-Демократической партии (HDP), они как раз затянули песню, когда взорвались бомбы.

Новости об атаке парализовали страну. Террористы ударили в самом центре столицы, убив самых невинных жертв. Ответ правительства был как минимум странным. На пять дней были запрещены любые новостные репортажи о теракте. Сразу же после этого упали социальные сети.

Судя по официальным правительственным заявлениям, вина за взрыв возлагалась на курдских сепаратистов (PKK). Короче говоря, правительство заявило, что группа курдских националистов атаковала марш, который собрала и организовала курдская политическая партия, чтобы выразить протест против насилия над курдами. Мягко говоря, сомнительная версия.

В информационном вакууме, который возник сразу после атаки, быстро росли альтернативные теории произошедших событий. Самая популярная версия, которую предложили лидеры оппозиции, гласила, что теракты спланировала правящая партия, чтобы создать атмосферу страха, в которой можно будет ещё сильнее закрутить гайки.

Интересно, что почти все турки, с которыми мне довелось говорить, придерживались этой теории. Все, от студентов и профессоров до людей на улице, казалось, считали, что их правительство способно на организацию теракта в самом центре столицы против мирных протестующих.

Стало ясно, что вся нормальность повседневной жизни в Стамбуле просто скрывала огромное социальное напряжение, которое в любой момент могло стать взрывом.

КАЛЬВИНИСТЫ И МЯТЕЖНИКИ

Я говорил с Айханом Кайя, профессором, который преподаёт международные отношения в Университете Билги, о социальном и культурном разрыве, который столь очевиден в современной Турции. «Турецкое общество исторически разделено на тех, кто ассоциирует себя с модернизацией, секуляризацией, европеизацией, и тех, кто ассоциирует себя с религией, консерватизмом и традициями. До недавних пор у власти находилась первая группа, вторая же была в оппозиции. Теперь, с приходом к власти ПСР (AKP), уравнение поменялось».

Профессор говорит, что больше всего от прихода к власти Партии Справедливости и Развития (AKP) выиграл класс новой буржуазии в индустриальных городах Анатолии. Эти так называемые «мусульманские кальвинисты», которые характеризуются религиозностью, консерватизмом и приверженностью рыночному капитализму, с большим удовольствием вытесняют из власти европеизированные элиты. Их капиталистическую мусульманскую мечту приводят в жизнь AKP и её основатель Реджеп Эрдоган, но для светских турок эта мечта — сущий кошмар.

Невозможно не заметить сильную поляризованность политического общества Турции. Протесты происходят часто, и в них принимает участие большое количество людей. Политические граффити повсюду. Основные газеты публикуют кричащие заголовки и статьи, где объективностью жертвуют в угоду зрелищности. Они полны кровавых подробностей, теорий заговора и клеветы.

Типичный вечер в Стамбуле в спокойные времена

Гнев, что бродит под поверхностью спокойствия, я впервые увидел, когда мы собрались на квартире у моего друга. Там я впервые встретил представителей мятежной турецкой молодёжи, которые участвовали в протестах в парке Гези в 2013 году. Между рюмками раки и несмотря на них я слышал чистую ненависть, которую эти татуированные левые показывали ко всё более исламизированному и консервативному режиму. Они говорили, что всё, чего они хотели, — получать удовольствие от жизни, но казалось, что исламизация захватывает всё новые сферы политической и экономической жизни, начиная от СМИ заканчивая законами. Эта молодёжь имела ясные и проработанные политические идеи, но, казалось, им больше нравится слушать немецких ди-джеев, чем турецких имамов. Более того, они были готовы драться за свои права. Молодой парень, с которым я общался, показал мне шрамы на руках, которые он получил во время боёв с полицейским спецназом. Он был уверен, что следующий антиправительственный протест не за горами.

АПОКАЛИПСИС ЗА ДВЕРЬЮ

Среди всех ужасных вещей, что сейчас происходят в Стамбуле, самая страшная тенденция — это всё укрепляющаяся связь между городом и демонической организацией, которая называет себя Исламское Государство (ИГИЛ). Многие районы Стамбула известны как вербовочные базы для бойцов и смертников, готовых вступить в ИГИЛ. Говорят, вербовщики свободно разгуливают по многим консервативным районам города в поисках самой радикальной молодёжи.

Недавние бои, показывающие уровень поддержки ИГИЛ в Стамбуле, происходили на факультете науки и литературы в Университете Стамбула. Свирепые драки между левыми и исламистской молодёжью, во время которых в ход идут палки и ножи, происходят часто, последняя была в прошлую пятницу, тогда арестовали сорок семь человек.

Профессор Университета Билги Айхан Кайя говорит, что в турецком обществе существует определённое меньшинство, поддерживающее ИГИЛ, активных сторонников ещё меньше. «ИГИЛ становится всё более привлекательным для тех турок, что всегда были против алевитов, курдов и светского общества. Они набирают силу в юго-восточных и восточных районах Турции, прямо рядом с растущими силами радикальных исламистов в Сирии и Ираке».

Смертельная опасность появления у порога тысяч вооружённых религиозных фанатиков, которые жаждут разрушить мировой порядок, — достаточная причина для решительных действий. Однако правительство Эрдогана уже было обвинено в двойной игре с ИГИЛ. Террористов проклинают в публичных обращениях, но по статистике в современной Турции у оппозиционного журналиста или курдского националиста шансы попасть под арест намного выше, чем у того, кто поддерживает ИГИЛ.

Оружие, наёмники и контрабанда продолжают течь из Турции в халифат через дыры в сирийской границе, международное осуждение мало что изменило. Даже две крупные атаки смертников на турецкой земле, видимо, организованные ИГИЛ, за последние шесть месяцев не поменяли наплевательского отношения правительства к так называемому Исламскому государству. Оппозиционеры считают, что созданная ими нестабильность играет на руку AKP. Во времена кризиса для восстановления стабильности требуется сильная рука, и, согласно последним выборам, большинство турок считают, что AKP — это лучший гарант стабильности. Некоторые говорят, что Эрдоган надеется воспользоваться ситуацией и провести конституционные изменения, которые дадут президенту больше власти над парламентом. Однако в то время, когда тысячи турок присягнули на верность халифату, а ещё тысячи активно или пассивно его поддерживают, стабильность в стране Эрдогана подвергается всё большим рискам.

И ведь мы ещё не говорили о России.

УДАР СПИНОЙ

Как будто бы угроз от ИГИЛ было недостаточно, Турция теперь взирает на ещё один сценарий Судного дня и видит, что может стать точкой зарождения нового Большого Конфликта. После того как турецкие ВВС 24 ноября сбили российский истребитель Су-24 в своём воздушом пространстве, начались серьёзные разговоры, сравнивающие мощь турецкого и российского вооружения и обсуждающие, правда ли НАТО придёт Турции на помощь и выльется ли это все в Третью мировую войну.

К счастью, подавляющее большинство турок находят эти события, мягко говоря, проблемными — и пока местные националисты и исламистские проповедники смакуют идею схватки с Россий, большинство выражают разочарование в безбашенной политике Эрдогана. В Стамбуле не многие верят, что российский самолёт на самом деле угрожал безопасности страны.

Лучше всего это ощущение было выражено в недавней колонке в «Hurriyet Daily News», английской версии главной Турецкой либеральной газеты. Колонка, озаглавленная «Покойся с миром, дорогой российский пилот», стала сердечным извинением, адрессованным семье убитого пилота Олега Пешкова. «Мы все, на нашей и соседней землях, проходим через экстраординарный период. Он похож на тёмное облако, зависшее и над всеми нами и засевшее в некоторых головах. Этому сложно дать внятное объяснение. Какая-то плохая судьба поразила нас. Дорогой подполковник Олег Пешков и его семья, вы — не наши враги. Я молюсь за вас и за вашу жену, детей и друзей».

И пока обычная жизнь продолжается на улицах Стамбула, никто не ощущает политическую распрю так сильно, как тысячи русских, называющих этот город домом. Оно и неудивительно — ведь Россия и Турция воевали друг с другом дюжину раз с XVII века, и, не считая Крымской войны, турки никогда особо не оказывались на стороне победителей.

Память об этих войнах привела к росту страха российского вторжения. И с каждым днём всё больше событий усиливают этот страх — будь это русский моряк, которого 6 декабря заметили размахивающим базукой в сторону Стамбула на борту российского судна посреди пролива Босфор, или стрельба российского сторожевого корабля «Сметливый», который 13 декабря в Эгейском море открыл предупредительный огонь по турецкому сейнеру. Атмосфера здесь раскаляется, и этот конфликт может привести к разрушительным последствиям.

Будет ли достаточно мечты Эрдогана об исламском капитализме для того, чтобы победить апокалиптическую идеологию ИГИЛ? Будет ли Турция втянута в бойню, которая прямо сейчас уничтожает колыбель цивилизации? Куда заведёт вторжение Турции в Ирак, которое только что началось? Или новая передовая на фронтах войны между силами Апокалипсиса и человечества проляжет по этим самым улицам вокруг меня?

Как всегда, будем оптимистами, друзья.

 

 


ПОХОРОНЫ НЕИЗВЕСТНОГО ГВАРДЕЙЦА
Текст: Алексей Понедельченко
Иллюстрации: Наталья Ямщикова
01 апреля 2016

Наш связной в Новосибирске Алексей Понедельченко продолжает радовать своими мрачными армейскими воспоминаниями. Сегодня это будет небольшой текст о похоронах таинственного товарища гвардии полковника. Огонь, пли!

Построил нас командир взвода и говорит:
— Товарищи солдаты, некоторым из вас сейчас выпадет честь принять участие в похоронной процессии. Желающие — шаг вперёд.

Я сразу подумал, что это какой-то развод: отправят сейчас херню какую-нибудь закапывать или откапывать. В армии часто что-нибудь хоронят: то окурок, то моральное разложение, то недождавшуюся любовь.
— Желающие — шаг вперёд.

Женька, рядом со мной стоял, шагнул и повернулся ко мне:
— Давай тоже!

Ладно. Шагаю.

Оказывается, Женька от кого-то уже слышал, что приходят на батальон наряды на похороны. Выделяется команда из нескольких человек, и они едут в город таскать гроб с каким-нибудь мёртвым отставным военным. Занятие так себе, но всяко лучше, чем сапоги на плацу стаптывать.

Всё примерно так и оказалось.

Из нашего взвода поехали шесть человек и один сержант за старшего. В оружейке мы получили автоматы и по три холостых патрона на каждого. На улице нас уже ждал ГАЗ-66 с военным оркестром в кузове. Ну, как оркестр. Квартет. Барабан и духовые.
— Здравия желаю, товарищи пэдэры!

Пэдэры — это от аббревиатуры ПДР, парашютно-десантная рота.
— Здорово, бременские мудозвоны!
— Как служба?
— Попизже вашего. Автоматы, видишь, дают. Это тебе не барабан с дудкой. Тут мужская рука требуется! А чо-каво, куда едем? Кто помер, не говорили?
— А, хуй его знает. Тебе не всё ли равно?
— А вдруг это наш бывший комбат на пенсии ёбу дал. Нам же весь батальон завидовать будет. Его несколько поколений закопать мечтали, а повезёт только нам!
— Да не. Там полковник какой-то. Может, даже и вертухай. Тогда не то что батальон, тут половина этого блядского города завидовать будет.
— Вертухаев же ВВ-шники хоронят. Ну, или менты.
— Да пёс их знает тогда. Приедем и посмотрим. Вас в этот раз хоть одинаковых набрали. А то прошлый раз мы уссались нахер.
— Что такое?
— Назначили от ваших так же шесть человек. Все нормальные по росту и один метр с кепкой.

Откуда он взялся вообще, кто его в армию пустил? Ну, вот приехали, хуё-муё, сперва всё нормально, а потом они гроб как понесли — это пиздец. Пятеро несут, а этот так, придерживает на почти вытянутых руках. А в гробу какой-то кабан тяжёлый, здоровый, чо наш комбриг, центнера на полтора живого веса. Ну, как живого. Вы поняли, короче. Ну вот, пятеро тащут и на шестого шипят, типа, хули болтаешься тут между ног, тащи, сука! А тот бы и рад тащить, но он же коротыш и за гробом только бежать может. Ноги короткие ещё. Пацаны — шаг, тот — полтора. Бля, мы следом идём, духовым играть надо, а те ржут. Короче, цирк какой-то. Я думал, сейчас гроб откроется и покойник скажет: «Обезьяны ебаные! Всю жизнь вас воспитывал и воспитывал, а вы меня до катафалка дотащить не можете нормально. А ну, на исходную! Бегом марш, коты помойные!».

Ехали весело. Уже на первом перекрёстке в городе какой-то парень на «восьмёрке» забросил нам в кузов почти полную пачку «Петра» и помахал рукой. Наш человек, сразу видно, что сам служил.

Покойник жил на другом конце города в угловом подъезде панельной девятиэтажки. Открытый гроб уже стоял на улице на табуретках. С ним, казалось, прощался весь двор. Женщины ревели. Мужики курили.
Оркестр начал готовить инструменты, а мы — переводить автоматы в положение «за спину». Женщины увидели наши приготовления и стали рыдать пуще прежнего.
— Ну, пацаны, взялись!

Мы вшестером подняли гроб. Оркестр начал играть похоронный марш. Мы шли медленным строевым шагом, сменяя ногу под каждый удар большого барабана.
Впереди шла женщина и несла на каком-то подносе награды покойного. Люди плакали. Оркестр играл. Мы несли гроб.
Маршрут был весьма протяжённым. Подъездов десять, наверное. На другом конце двора нас уже ждал чёрный катафалк. Точнее, не нас, а военного, которого мы тащили. Работники похоронной конторы приняли у нас гроб и погрузили в Газель. Мы загрузились в свой ГАЗ-66. И вновь дорога.
— Видели награды?
— Чё там?
— Ничего лишнего. Никаких юбилейных, никаких памятных и всей вот этой левой херни! Всё как надо: «За отвагу», «За заслуги перед Отечеством» и так далее. Нормальный мужик был. Боевой!

Мы приехали на кладбище позже всех. Без нас не начинали. Оркестр опять завёл свою грустную музыку.

Гроб опускали уже не мы. А мы вместо этого снарядили магазины и приготовились стрелять. Наш сержант Серёга достал флажок.
— Как махну, стреляйте. Одним глазом стреляете, другим смотрите, куда гильза уебалась. Гильзы все сдать надо. Вопросы есть?

Могилу начали засыпать. Женщины тихо ревели и утирали слезы. Мужчины выжидающе смотрели в яму. Дул февральский ветер. С разных сторон на нас смотрели лица мёртвых и живых людей.

Есть хочется. В бригаде уже обед. Сегодня среда. Это значит, что на первое — молочный суп. На второе — картоха с котлетой. Бля. Когда уже стрелять? Холодно, руки мёрзнут. Мужчина в штатском подошёл к нашему сержанту и что-то сказал.
— Приготовились, ну же!

Все передёрнули затворы. Серёга поднял флажок. Музыканты замолкли.
— Огонь! — Серёга дал отмашку.

Тыдыщ!

Шесть наших АКСов выстрелили почти синхронно. Оркестр заиграл гимн России. Где-то сзади раздался женский крик, переходящий в животный рёв. Серёга поднял флажок. Несколько мужчин встали по стойке «Смирно» и приложили свои правые руки пальцами раскрытых ладоней к вискам.
Тыдыщ!

Всё-таки не бывает бывших военных.

Тыдыщ!
— Гильзы собираем, пока их не затоптали!

Я запомнил, куда упали все три мои гильзы, и быстро подоставал их из сугроба.
— Оружие к осмотру!
Мы встали в одну шеренгу, чтобы предоставить Серёге пустые автоматы.
— Осмотрено!

Я отпускаю затвор, нажимаю на спусковой крючок и ставлю на предохранитель.

Откуда-то к нам подошла женщина и протянула пакет с конфетами.
— Помяните, ребята, отца. Он солдат своих, как детей… Мальчишек у нас не было, мы вот только дочерей… Его солдаты уважали, любили. И приезжали к нам в гости. И по праздникам, и телефон не умолкал, и телеграммы со всего Союза…

Тут женщина не сдержалась и снова расплакалась. Кто-то из мужчин её увел. На обратном пути мы развязали пакет с конфетами.
— Как звали? Кто запомнил?
Оказывается, никто не запомнил. Эх…
— А звание?
— Полковник же. Гвардеец.
— Царствие небесное, товарищ гвардии полковник.
— Царствие небесное. Хороший был мужик.

————————————————————————————————————————

ЧТОБЫ ПОМНИЛИ: ПОЧЕМУ ЛЮДИ ВЕДУТ СОЦСЕТИ ПОГИБШИХ РОДСТВЕННИКОВ
Текст: Софья Вольянова
Иллюстрация: Алёна Белякова
08 июня 2017

online

ИССЛЕДОВАНИЕ
«ЖИЗНЬ В ПРЯМОМ ЭФИРЕ»

Сегодня жизнь в прямом эфире — это ещё и жизнь после смерти, когда родные продолжают вести за вас ваши страницы в социальных сетях. Мы уже писали о растущей популярности этого явления, а сегодня журналист Софья Вольянова специально для самиздата «Батенька, да вы трансформер» рассказывает истории матерей и мужей, которые не смогли оставить аккаунты близких. Софья Вольянова изучила больше трёх тысяч страниц умерших и собрала четыре истории: про погибших в автокатастрофах, о женщине, которую сбил пьяный наркоман, и о молодом таможенном инспекторе, погибшем во взорванном над Синаем самолёте.

АЛЬБИНА ГРИЦАЙ

СОРОК ВОСЕМЬ ЛЕТ, ДИРЕКТОР ФАБРИКИ ДЕТСКОЙ ТРИКОТАЖНОЙ ОДЕЖДЫ, ПЕТРОЗАВОДСК

ДОЧЬ ЭМИЛИЯ ПОГИБЛА В АВТОМОБИЛЬНОЙ КАТАСТРОФЕ В ДВАДЦАТЬ ДВА ГОДА

Эмилия разбилась в машине на проспекте Большевиков в Петербурге вместе со своей подругой Ритой. Я проезжала этот путь — где-то три с половиной километра всего. От того места, где они погибли, всего лишь километр не доехали до общежития. По четвергам они с Ритой часто ходили в «Такао» — там были скидки для студентов. В этот раз с ними пошёл бывший молодой человек Мили, который был виновником ДТП. Он был пьян, и Рита вызвала такси. Но он попросил приехать за ними друга, в итоге от такси отказались, а друг так и не приехал. И они решили поехать сами, он сел за руль.

Он разогнался и собирался проскочить на красный. И просто въехал одной стороной машины в остановившийся на дороге мусоровоз. Рита погибла сразу же: она ехала сзади и была не пристёгнута. Весь удар пришёлся на Милю. Он жив-здоров.

Шансов выжить у моей дочери не было. Но она ещё час была жива, скорая приехала, с трудом её достали. И даже тогда она была ещё жива. Но если бы ей снова и завели сердце, она в лучшем случае прожила бы три дня в коме. Слишком сильны были повреждения головы.

После аварии я разместила на своей странице в соцсети «ВКонтакте» обращение с просьбой помочь найти свидетелей. И все мои друзья и знакомые аккумулировались в этой сети. И я начала писать об Эмилии. Сначала просто истории, потом согласно хронологии: о ней маленькой, взрослой, маленькой и снова взрослой. По моей идее, эти периоды должны потом встретиться. Сейчас я параллельно пишу про сентябрь 2014 года и про её пятый класс.

Первая история была про то, как Миля хотела сдать кровь, чтобы получить дополнительный выходной и приехать ко мне в Петрозаводск. Вечером звонит и говорит, что у неё не взяли кровь из-за недовеса. «А я положила в жилетку все ключи, телефоны, и всё равно не хватило веса. Я уже не знала, что в карманы засунуть».

Одноклассники Мили, друзья и подруги просили меня не бросать писать о ней. Теперь я и сама не брошу, доведу до конца. После аварии я попросила всех выслать мне фотографий с Милей. Рассматривала снимки, мне интересно было: а это она где, а здесь что было? Расспрашивала, а они мне в ответ тоже почти рассказы присылали.

Не знаю, сколько времени ещё потребуется, чтобы соединить два периода. Но у меня всегда в голове готова следующая история. К ней я сразу готовлю фотографии. Одноклассницы Мили писали  спрашивали, когда я буду публиковать записи про школу: знают, что в этих историях появятся и они. Если в историях упоминаются друзья Мили, они сразу ставят лайки и комментируют.

Все эти записи и фотографии я хотела собрать и подарить ей на свадьбу. На её дни рождения мы делали ей газету с фотографиями, а на свадьбу я бы сделала фотоальбом с воспоминаниями.

Вообще у меня есть идея написать книгу, где будет переход от плохого к светлому. То есть начнётся она с трагедии, а потом сюжет уйдёт в воспоминания о хорошем. Сейчас истории, которые я публикую, читает мама Риты, интересуется, где я их узнаю и высылает фото Ритиного брата — он родился полгода назад. Мне писали и другие мамы, чьи дети погибли. Мы поздравляем друг друга с праздниками, общаемся, а одна из них приезжала на могилу к Миле. Кто-то писал и спрашивал, как помочь родственнице, у которой погибла единственная дочь.

Эмилия с мамой Альбиной

Каждый ищет свои пути, кому как станет легче справиться. Одна женщина, у которой погиб сын, рассказала, что не хотела даже вспоминать о ни о чем, связанным с ним. Ей было больно и могло передёрнуть, если её спрашивали, есть ли у неё дети. Но потом она сказала, что читает мои истории о Миле и вспоминает о чём-то светлом.

В Милин аккаунт во «ВКонтакте» я захожу редко: ее телефон при аварии потерялся, и если что-то случится, не смогу восстановить страницу. Я не хожу по сообщениям, только смотрю фотографии, открыла себе доступ к альбомам. А вот видеозаписи ещё не смотрела, надо собраться как-то и либо открыть их, либо скачать.

Сейчас я в Петрозаводске руковожу фабрикой, названной в честь Эмилии, и пишу истории про свою дочь. Я живу этим, и это не даёт мне тосковать. Но если бы авария не произошла, я бы не открыла предприятие. Я бы вкладывалась в Эмилию, потому что она очень перспективная девочка.

Она была очень разносторонней: школу в Петрозаводске окончила с медалью, а в старших классах начала прыгать с трамплина на сноуборде. Мне казалось, что она всё время была на этой горке, и когда она умудрялась получать свои пятёрки, я не знаю. Её даже приглашали учиться в Словению, но во время учёбы в Петербурге Миля познакомилась с Ритой и не захотела её оставлять.

У Эмилии было столько планов, идей. Она хотела создать семью, завести детей. Она была светлым человеком, и общение с ней приносило только радость. Я горжусь, что я её мама, она — моя дочь, что я про неё пишу. Вот чем я хочу закончить книгу: мыслью о том, что жизнь продолжается, хотя может случиться всякое. Но мы должны вспоминать о тех, кто погиб, не как о чём-то грустном.

ТИМУР МАХМУТОВ

ТРИДЦАТЬ ШЕСТЬ ЛЕТ, БРИГАДИР НА СТРОЙКЕ, НИЖНЕВАРТОВСК

ЖЕНУ НЕЛЮ НАСМЕРТЬ СБИЛА МАШИНА В ОКТЯБРЕ 2016 ГОДА, ПОГИБЛА В 27 ЛЕТ

Нашей с Нелей дочери 16 июля будет три года. Мы планировали в этом году родить второго ребенка. Мы всегда хотели двух детей, но в первые роды Неле сделали кесарево сечение  — после этой операции нужно переждать несколько лет, прежде чем снова рожать. Осенью вот снова обсуждали, что у нас появится ещё один ребёнок.

Нели вместе с отцом была в Уфе, в гостях у его одноклассника и собиралась на поезде ехать домой в Нижневартовск. Пошла вместе со знакомым отца в магазин, чтобы купить еды и фруктов в дорогу.

Там было такое место: очень узкая улица, и на эту дорогу долго жаловались местные, просили пешеходный переход сделать. Вот мы обычно как дорогу переходим? Посмотреть вправо, посмотреть влево. Неле и знакомому все машины уступили дорогу. Но кто же знал, что этот бабуин поедет по встречке? Да ещё и после того как угодил в аварию. Мне ведь до сих пор даже не передали видео с того дня.

У неё разница была в шаг с этим одноклассником отца. Если бы она шла одна, я уверен, она бы пошла к пешеходному переходу, но рядом с ней был человек, который знал местность, и она пошла с ним. Сам я очень щепетильно отношусь к правилам дорожного движения: в 2004 году сбили мою родную сестру. Насмерть.

А водитель, по чьей вине погибла Неля, был без прав, угнал машину у своего отца или отец сам отдал. Сначала он попал в одну аварию — столкнулся с машиной, потом сбежал с той аварии, поехал по встречной полосе. Он сбил Нелю и протащил семьдесят метров, скинул с машины, а затем ушёл дальше в поворот и врезался в столб.

В деле говорится, что он пытался вызвать скорую. Но были свидетели, которые говорили, что он пытался сбежать. И была видеозапись. Но видеозапись куда-то исчезла. В итоге этот водитель отсидел тринадцать суток за езду в нетрезвом виде, и его отпустили. Уже в четвёртый раз мне отказывают в возбуждении уголовного дела.

После смерти Нели мне передали её вещи: ключи и телефон. На него начали приходить сообщения от покупателей: со своей страницы «ВКонтакте» она работала — продавала разные детские вещи и книжки и другой товар. Дома у нас к тому времени скопились посылки с товаром, всё было заставлено коробками и пакетами. Через аккаунт Нели я связывался с покупателями и передавал им вещи. Чтобы у них не осталось никаких неприятных впечатлений о Неле.

ТЕПЕРЬ Я ВЕДУ ЕЕ СТРАНИЦУ, ЧТОБЫ О НЕЙ НЕ ЗАБЫВАЛИ, НУ И ЧТОБЫ САМОМУ НЕ ВПАДАТЬ В ХАНДРУ, ОТВЛЕЧЬСЯ В СВОБОДНОЕ ВРЕМЯ.

Было и такое, что писали на её страницу с обращением ко мне. Спрашивали, нужна ли какая-то помощь, что я собираюсь предпринять с ходом дела в отношении гибели моей жены. Думаю, эти люди как-то были связаны с семьей водителя, поэтому и хотели узнать о моих планах.

Как только появляются новые фото дочери, я сразу их размещаю на странице жены, чтобы страница обновлялась и ее знакомые это видели. А то некоторые  даже не знали, что она погибла. Написали тут недавно и спросили: «Как дела?».

Бывает, человек на странице пару месяцев не появлялся, и она уже запущена, новостей нет, непонятно, что с ним. А тут страничка живёт. Иногда я что-то лайкаю в ленте. Если добавляются в друзья — добавляю всех.

Со страницей был и такой случай. Неля состояла в закрытой группе роддома. Участницы в сообществе иногда просили помочь чем-то, например, детский садик подобрать. Я иногда отвечал от имени Нели. У меня характер такой: если помощь нужна, то я обязательно откликнусь, помогу. Потом администраторы спросили, кто пишет от лица Нели. Ответил, что я, и меня в группе заблокировали.

Я уже для себя решил, что страницу потом передам дочери, когда она начнёт пользоваться «ВКонтакте». Пусть делает с ней что хочет: захочет — удалит или под себя переименует. Но мне нужно передать этот аккаунт для памяти, чтобы она не забыла Нелю. Пусть видит, какой была её мама, о чём она общалась.

Тем более на этой странице уже все родственники в друзьях есть, никого добавлять не надо. Сам я не читал её переписку. Только когда уже пользовался её аккаунтом, приходили какие-то сообщения, иногда я на них отвечал. Там даже придраться не к чему. Она была нормальным семейным человеком.

И, насколько вижу, про меня в этих сообщениях нет ничего плохого.

На её страницу в «Одноклассниках» я тоже захожу, как и на её почту. Раз, телефон запиликал — сразу читаю, смотрю, что там. Вступаю в группы, в которые меня приглашают, захожу в них. Телефон, с которого я смотрю её страницу, лежит дома. Иногда бывает просто скучно, я тогда открываю страницу, смотрю аккаунты тех, кто добавился, что нового у её друзей, чем они дышат, они же там всё размещают в соцсетях.

Родители Нели тоже сидят в соцсетях. Сейчас вот дочка у них дома, пока я в разъездах. Они иногда пишут на страницу Нели, потому что бывает, что так со мной проще связаться: отправляют фото, новости. По всем делам с её родственниками я общаюсь именно через её аккаунт в ОК. У меня там есть страница, но я никого не добавляю. Да и зачем мне разрываться на два аккаунта, если можно вести коммуникацию с одного? У меня вот сразу в соцсетях статус «женат» — и всё, до свидания.

Родственники Нели просят меня перестать жаловаться на ход дела. Я обращался в прокуратуру, писал в СМИ, в передачу «Человек и закон», «Первую передачу», «Петровку 38», но мне не отвечали. Я писал Путину, получил отписку. Писал Бастрыкину, он помог передать дело в Следственный комитет. Я даже попал на приём к главному прокурору республики Башкортостан и главе СК.

В моче у этого водителя нашли ещё и наркотические вещества. То есть по нашим российским законам получается, что можно сесть за руль пьяным, сбить насмерть человека, попытаться сбежать с места преступления и получить тринадцать суток за езду в нетрезвом виде.

Я просто хочу, чтобы этот человек сел, чтобы он доехал до зоны. А почему я этого хочу, я вам не скажу.

АМАЛИЯ ВИШНЁВА

ПЯТЬДЕСЯТ ДВА ГОДА, СИДЕЛКА, КОЛПИНО

СЫН АРМЕН ПОГИБ В ДВАДЦАТЬ СЕМЬ ЛЕТ В АВИАКАТАСТРОФЕ НАД СИНАЕМ

Свою девичью фамилию — Вишнёва — я сохранила и передала сыну. Для меня это было важно, потому что мой дедушка погиб в первые дни войны в двадцать три года. А мой отец не родил сыновей. Поэтому я хотела, чтобы род продолжался, но не получилось. Сын фамилией очень гордился и всегда при подписи ставил две точки над буквой «ё», чтобы его не называли Вишневым.

В год катастрофы Армену исполнилось двадцать семь лет. Он был старшим таможенным инспектором в Усть-Луге. Уже успел получить две звёздочки — я даже не на все погоны ещё успела пришить вторую звезду. А сейчас увидела, что на некоторых фото у него три звезды. Он уже примерял на себе третью.

Так вышло, что у сына был очередной отпуск. Он не собирался встречать свой день рождения в Египте, хотел встретить его с семьёй. Но я его уговорила и отпустила.

Мы жили вместе, и у нас были доверительные отношения, но я никогда не лезла в его телефон или соцсети. И когда произошла катастрофа, я даже не сразу сообразила зайти на его страничку. Я включила компьютер, чтобы зайти на свой аккаунт, и увидела, что он не разлогинился. А там уже столько сообщений было!

Я даже не знаю, кому всё это было нужнее: мне или людям, которые писали. У Армена была открыта и личка, и стена. Первым ему написал одноклассник «Армен, как же так?» Сначала я никому не отвечала, только читала. А на стене старалась давать какую-то информацию массово о катастрофе. В сообщениях, например, спрашивали, нашли Армена или не нашли. Ведь нас не сразу опознали.

Мне хочется узнать, как мой сын провёл последние дни, и соцсети в этом помогают. В «Одноклассниках» мне написала женщина, которая с мужем отдыхала в том же отеле, что и мой сын. Она хотела сообщить, что знает Армена. Рассказала, что её муж познакомился с сыном в отеле. И в свой день рождения он пригласил мужа этой женщины в свой номер выпить.

А когда я поехала в СК, где нам выдавали вещи, и увидела, что у моего ребёнка был талон с изображением торта — значит, он в свой день рождения мог заказать себе в номер торт. И та женщина подтвердила, что видела, как ему за ужином действительно вынесли торт. Где бы я ещё узнала о том, как мой сын провёл свой день рождения?

Армен — очень открытый человек, он с попутчиками делился тем, чем жил в данный момент. Познакомился в отпуске с девушкой, и она мне потом писала: «Я проговорила с ним три часа, а как будто знала его всю жизнь». Перед отъездом сына я купила сапоги, и они мне не понравились, собиралась их поменять, но Армен отговаривал. Так он этой девушке сказал: «Надо маме сапоги справить, а то она свои поменяла уже, наверное». Ну разве это не умилительно? Для меня так дорого, что я могу узнать вещи, которые его тогда действительно беспокоили. Это не просто слова, это мысли, которые занимали его даже в отпуске.

Сообщения «ВКонтакте» в последнее время приходят стихийно. Например, когда проходят акции памяти. И никто из друзей не удалился. Ещё я случайно увидела страницу памяти Армена. Её создал совершенно незнакомый мне человек, а меня сделал администратором группы. В ней в одном из обсуждений я собираю сообщения соболезнования, которые присылали Армену.

Но мне не очень нравится, что этот человек указан как владелец группы. Меня это слово — владелец — так тронуло. То есть он сегодня он хозяйничает группой памяти моего сына, а завтра может её удалить.

А вообще на страницу Армена с соболезнованиями писали люди, которые его даже не знали, из разных регионов — от Курил до Калининграда. Хочу купить карту мира и отметить эти места, чтобы понять масштаб.

Сейчас мне приходится писать посты и репостить их в группу памяти, и на страницу Армена, и на свою. Иногда что-то пишу в один аккаунт, а про другой забуду. А хотелось бы хранить всё в одном месте. Например, на каком-нибудь сайте. Сейчас делюсь в основном всякими «острыми» новостями. Вот, например, про свой город Колпино. Вот что выпущена атомная лодка под названием «Колпино», которая будет нести дежурство в Чёрном море и бомбить этот ИГИЛ. Как я могу об этом не рассказать?

Иногда мне хочется сесть и почитать все эти сообщения, когда есть настроение. Но там есть такие слова, которые прямо цепляют настолько, что я их прочитаю и закрываю всё. Я даю себе возможность погрузиться и поплакать, но не больше трёх-четырёх минут и сразу себя из этого вытаскиваю. Я не отрицаю, ведь я же здравомыслящий человек, но я не принимаю то, что со мной произошло. Поэтому я не даю своему мозгу развивать эту мысль. Если я буду сейчас вспоминать Армена — его слова, его поступки — то, конечно, я начну переживать утрату. А так я могу уйти от этого.

Мне хочется собрать все эти соболезнования с указанием городов авторов в одном месте, даже если они были в одну строчку. А потом издать их для себя, чтобы увидеть, что моё горе было разделено на тысячу сообщений. И все они были искренними.

АСЯ АГАЯН

СОРОК ЛЕТ, ФИНАНСИСТ, МОСКВА

СЫН ГРИГОР ПОГИБ В АВАРИИ НА ВАРШАВСКОМ ШОССЕ В ДВАДЦАТЬ ЛЕТ

Первого сентября 2016 года Григору исполнилось двадцать лет, десятого октября он попал в аварию на Варшавском шоссе и погиб сразу. Мы думаем, что он даже не понял, что произошло. Это единственное, что нас утешает: он не почувствовал боли.

Почему-то незадолго до аварии он купил «Ладу Гранту», хотя мы в семье никогда не пользовались отечественными машинами. Но вдруг он почему-то решил продать свой «Мерседес». Мы были против «Лады». Но тогда даже порадовались: решили, что, может, это и лучше, получается, нашего сына не испортили никакие деньги, и он привык не только к дорогим машинам. Но последние три месяца мы чувствовали какую-то беду. Старались больше времени проводить вместе, не пускали его никуда поздно.

Григор в тот вечер ехал от любимой девушки — он встретился с ней, чтобы рассказать, как хорошо у него идут дела. Она же первой и нашла его на месте аварии. Сын не брал трубку, и она решила отправиться обратно в его сторону.

Позже оказалось, что в «Ладе Гранте» сломалась деталь. Это мистика, потому что машину постоянно проверяли на техосмотре, всё отслеживали. Мы даже не поняли, как он вывел её из строя. Машину на шоссе занесло, Григор сумел вывести её прямо и почти вырулил на свою полосу. Но на зелёный свет ехала машина и врезалась прямо в него.

Мы никогда не лезли в личную жизнь Григора, но его подруга узнала пароль от страницы. И я решила взять её управление на себя. Я даже не могу сказать, почему. Я хочу, чтобы он не был забыт друзьями. Хотя и не часто бываю «ВКонтакте», но, например, если вижу в новостной ленте машины, которые ему бы понравились, ставлю лайки от него. Я же его мать, знаю его вкусы. Ещё я ставлю лайки тем словам, статусам, которые бы ему понравились, но, конечно, не девочкам. Просто возникает такое ощущение, что он жив. И даже номер телефона, по которому вы звоните, — это тоже его номер.

Есть люди, в основном девушки, которые просятся в друзья, зачем, они ведь видят страницу, понимают, что человека больше нет? Я добавила только одну. Посмотрела, вроде ничего. Подумала, что Гриша бы её добавил. Но она пока не писала.

Иногда я пишу посты от своего имени, и все его друзья знают, что пишет мама. Иногда я пишу от его имени. Например, «Я всегда буду ангелом-хранителем для своих родственников». Это как зов сердца. И когда ты начинаешь писать, вряд ли понимаешь и обдумываешь всё. Тут надо смотреть по своему состоянию:

ТЫ ХОЧЕШЬ ПИСАТЬ КАК МАТЬ ИЛИ ХОЧЕШЬ ПИСАТЬ ОТ ЕГО ИМЕНИ, ЧТО ОН ЖИВ?

У Григора был и инстаграм с десятью тысячами подписчиков. У него был ник «великодушный313». 313 — это его номер машины. В какой-то момент его подружки и некоторые друзья стали менять свои ники, чтобы тоже стать «великодушными». Тогда младший брат Григора и отец вмешались: они звонили и просили так не делать, потому что всё это начало превращаться в клоунаду. А сейчас младший сын сам использует этот ник, как бы продолжая его за брата.

Когда Григору приходили сообщения, я сначала пыталась узнать, кто отправитель, как они дружили. Не хотелось сразу говорить о смерти, самой это тяжело. Его друзья, конечно, все были в шоке, потом звонили, извинялись. Сейчас сообщения уже никто не пишет, потому что все уже в курсе. Со временем всё останавливается.

Я пока решила, что буду вести страницу до годовщины смерти. Поздравлю Григора с днём рождения от своего имени, наверное. Напомню о том, что прошёл год со дня гибели. Потому что вся молодёжь сейчас крутится в своих делах, могут забыть. А после года начну снижать активность. Просто хочется, чтобы страница не пропала. Я ведь даже не знаю: если её долго не вести, она закроется? Может, и совсем удалим страницу. Не знаем пока.

Всё-таки в соцсетях, «ВКонтакте», жизнь идёт полным ходом, всё кипит, там живые люди. И я считаю, что мне не нужно лезть туда к кому-то с воспоминаниями. Кроме близких людей это никому не надо. Но это я сейчас так думаю. Может, изменю своё мнение. Время покажет.

Я просто веду страницу, чтобы он пока жил. Может, это шизофрения, а может, я как родитель не могу воспринимать, что Григор погиб. И это не десятилетний ребёнок, после смерти которого можно снова родить. Нет, двадцать лет — это целая жизнь. У меня такое чувство, что я потеряла брата, а не сына.

Уже идёт восьмой месяц, и боль не утихает. И мы всё равно больше живём и общаемся со своим погибшим сыном, чем некоторые семьи, в которых ребёнок жив. Я смотрю вокруг и понимаю, что люди не ценят своих детей. Обидно, что настолько востребованный член семьи ушёл, когда мы так нуждались в нём.


МОИ ЗАПРЕЩЁННЫЕ ЦЕНЗУРОЙ НАБЛЮДЕНИЯ ЗА ЖИЗНЬЮ ПОСЛЕ КОНЦА СВЕТА
Текст: Ольга Бешлей
Коллаж: Антон Ярош
16 мая 2016

Начнём неделю с радостных событий — публикуем текст Ольги Бешлей (автора эпического полотна про ФСБ и розовый дилдо), который она написала для серии материалов самиздата «Батенька, да вы трансформер» на сайте «Газета.ру». Этот текст должен был стать пятым в серии, но был отвергнут внутренней цензурой издания из-за фразы «Кинуть бы этим салатом в Путина» (а мы отказались вносить правки). Серия запускалась для поддержки нашей краудфандинг-кампании, так что вы знаете, что делать. Спасибо!

1.

Написала на днях в Фейсбуке, что купила на почти 500 рублей: кочан салата айсберг, зелёный лук, пачку хорошей жирной сметаны и питьевую воду. Пост я закончила словами: «Кинуть бы этим айсбергом в Путина. А потом что-нибудь пронзительное на суде сказать».

Запись стала собирать лайки. В комментарии вскоре пришли люди, которые рассказали, что пачку сметаны 25 — 45% жирности можно купить и за 60 рублей, например, в Краснодаре. Потом пришли те, кто предложил покупать вместо дорогого салата мясо. Потом пришли веганы. Потом мне в личные сообщения написал производитель салата айсберг и объяснил, как устроен рынок салата. Потом мне написал приятель и серьёзно потребовал экономически обосновать воображаемую попытку запустить в президента айсбергом. Я показала ему ответ производителя салата. Завязался спор. Спор прервала знакомая, которая обратилась ко мне с вопросом, не боюсь ли я открыто писать, что хочу запустить в президента салатом.

И вот когда я уже задумалась, что может случиться, если принести салат в церковь, вышла новость: «Россельхознадзор запретил поставки салата айсберг из Турции».

2.

Несколько лет я ходила в маникюрный салон, где на большой плазме крутили фильмы Феллини, Джармуша и какую-то бесконечную Мерил Стрип. Для меня там, пожалуй, было довольно дорого. Но мне нравилось, что я не просто так сижу два часа, глотая пыль с ногтевых пластин. Когда мне пришла смс о том, что салон закрылся, я никак не могла понять, почему что-то настолько хорошее просто должно исчезнуть.

Вскоре на меня вышла мастер, к которой я ходила всё это время. Она занялась частной практикой.
— Почему салон-то закрылся? — спросила я.
— Материалы из-за кризиса подорожали, клиенты стали экономить. Мы не могли столько платить за помещение. А собственник не снизил цену.
— Жалко.
— Да, но с другой стороны, я рада, что открыла свой кабинет. Я так думаю, что кризис — это хорошее время. Кризис заставляет нас шевелиться и принимать решения. Мои клиенты ко мне вернулись, привели с собой новых.
Скоро стажёров найму. Всё хорошо будет. А потом кризис кончится.
— И когда, вы думаете, он кончится?
— Ну… Не знаю. А вы как думаете?

Тут я даже открыла рот, чтобы что-то сказать. Но вдруг поняла, что у салона с большим телевизором была и ещё одна отличительная черта — клиенты и мастера не разговаривали. Я совсем ничего не знала об этой девушке, кроме того, что приехала она с севера и воспитывает ребёнка. Вдруг я скажу сейчас что-то про санкции или Крым, и беседа закончится битвой на пилочках для ногтей?

И тогда я ответила так, как разговариваю со своей бабушкой, которая трижды голосовала за Путина, с хозяином квартиры, который мечтает о возвращении в СССР, с менеджерами госкомпаний, чиновниками и воинствующими таксистами — со всем большим миром за пределами моей кухни:
— Знаете, я думаю, это очень сложная тема.

И мы киваем друг другу.

3.
— Можем все встретиться в нашем месте.
— Наше место на прошлой неделе закрылось.
— То есть… нашего места больше нет?
— Нет.
4.

Не помню, когда в павильоне на нашем проспекте возникла кофейная лавочка. Сейчас мне кажется, что она была там всегда. Но это не так. Просто как-то раз мой друг вдруг принёс вкусный кофе. Потом за вкусным кофе научилась ходить и я.

Она была тёмной и маленькой. На входе звенел колокольчик.

За прилавком всегда стоял худой человек в белом фартуке. У него была пшеничная бородка клинышком и тихий голос.

Пока он готовил кофе, мне нравилось разглядывать пузатые банки с чаем и зёрнами, странные чайники, турки, мельницы, чашки, фигурки из шоколада.

Иногда я спрашивала о сортах, о названиях, о способах приготовления. Он отвечал очень кратко и ёмко, словно не хотел проронить лишних слов.

Он мне нравился.

И мне нравилось, что в нашем районе — на широком проспекте, среди этих больших строгих зданий — есть своя кофейная лавочка. Неприметная. Необычная.

Приютившаяся.

Двадцатого марта, утром, я вышла из дома, чтобы оплатить кредит в банке, и направилась в лавочку.

Но никакой лавочки не было.

Как не было и торгового павильона, в котором она находилась.

На образовавшемся пустыре месил землю бульдозер.

Спустя две недели на этом месте поставили новый павильон с цветами.

Через три дня его тоже снесли.

5.

Человеку для ощущения устойчивости своего благополучия нужна добродушная недвижимость мира и его цельность — любимая еда, которую ты регулярно покупаешь; маникюрный салон и парикмахерская, в которые ты ходишь годами; ресторанчик, в котором ты всегда назначаешь встречи; кофейная лавочка рядом с домом, где ты всегда покупаешь кофе и чай.

Мою любимую еду запретили.
Мой маникюрный салон закрылся из-за кризиса.
Мой ресторанчик закрылся из-за кризиса.
А мою кофейную лавочку просто снесли к хуям.

Если подумать о сочетании этих событий в отрыве от какой-либо концепции, можно прийти к выводу, что мир просто разваливается на куски. Но если принять идею Теодора Глаголева, что мы живём уже после Конца света, то всё в порядке.

В Постапокалипсисе это нормально: не иметь своего места, не находить слов, не видеть смысла в происходящем.
И если вы всё ещё не верите, что Апокалипсис уже наступил, подумайте вот о чём: если глупость вроде запрета салата из Турции могла бы случиться в любом из возможных миров, то слово «Россельхознадзор», безусловно, могло появиться только после Конца света.


МОЙ ДИКИЙ УХАЖЁР ИЗ ФСБ
Текст: Ольга Бешлей
Иллюстрации: Мария Ливень
09 февраля 2015

Ольга Бешлей, бывший руководитель отдела политики The New Times, много рассказывает нашему самиздату. В первый раз она рассказывала вам о гадалках, которые гадали Путину и другой бонзе. Сегодня мы публикуем второй текст из серии Бешлей про самое днище её памяти — Ольга вспоминает три контакта из своей записной книжки: «Саня Коммунист», «Лёша ФСБ» и «Иван Варенье». Сегодня речь зайдёт про сотрудника ФСБ по имени Алексей: к нему Бешлей вела долгая дорога через солнечную Мальту; Винсента, который выбросил её туфли с горы; двух красивых россиянок, московские клубы и сходки с грузинскими авторитетами. От ухажёра из ФСБ Бешлей никто не мог спасти, кроме театра. Бешлей даёт триллера, боевика и полного секса Джона Фаулза. Спасибо, Ольга, пожалуйста, берегите себя.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

KHUEVINKA

I.

И хотя история эта началась в Москве, я, пожалуй, начну её с Мальты.

— Мальта — самое безопасное место в мире, — самым противным своим голосом зачитывала мать в телефонную трубку тёте Тане. — По официальным данным, здесь нулевой уровень преступности.
— А на другом сайте написано — «почти нулевой», — встряла я.

Мать зашипела.

Мне только-только исполнилось девятнадцать, и родители впервые разрешили мне поехать отдыхать одной. Я нервничала. Мне очень хотелось отправиться к морю вместе с парнем, но мой тогдашний бойфренд вел себя несколько странно: незадолго до поездки он заявил, что ввязался в бандитские разборки в Белоруссии — речь шла о захвате какого-то…бетонного что ли завода, и его жизнь находилась в опасности. «Я не хочу подвергать опасности и твою жизнь. В деле ФСБ, — говорил он серьезно. — Нам нужно расстаться».

Но я горячо убеждала его, что готова ко всем трудностям, которые несет с собой любовь к студенту третьего курса факультета бизнес-информатики Высшей школы экономики. Почему студент третьего курса факультета бизнес-информатики Высшей школы экономики воюет с мафией и ФСБ за бетонный завод в Беларуси — я не спрашивала ни его, ни себя.

Тем более что вскоре родители и мой мужественный возлюбленный усадили меня в самолёт и отправили к морю. Мой дешёвый невзрачный отель был запрятан в глубине одной из бесчисленных узких улочек, каждая из которых выходила на набережную, протянувшуюся вдоль всего побережья — из одного крошечного городка в другой.

Комната, в которую меня поселили, вполне могла бы сойти за чулан Гарри Поттера: в ней едва помещалась кровать, а единственное окно выходило на глухую бетонную стену.

Закинув вещи, я отправилась к морю, где, искупавшись, с удовольствием растянулась на огромном булыжнике.

— Положи свою сумку под голову. Здесь полно пляжных воров.

Я открыла глаза. Надо мной, загородив солнце, стоял загорелый мужик лет сорока с небольшим животом, в тёмных очках и синих шортах. Он говорил по-английски, и я с непривычки не сразу его поняла.

— А, да, спасибо. Воры? Я думала, Мальта — самое безопасное место в мире. Так написано на туристических сайтах.
— Так и есть. Здесь только твоя сумка в опасности.

Он присел рядом и сказал, что его зовут Винсентом. Когда я назвала своё имя, одобрительно поцокал языком.

— Русская. Я так и думал. Но немного сомневался. Если бы ты лежала на животе, я бы сразу всё понял. Лучший способ вычислить русскую — посмотреть на задницу.

И заметив моё недоумение, добавил:

— Задницы. Русские задницы.

Тут он что-то такое изобразил, словно в руках у него два шара для боулинга.

— Знаешь, вообще-то мне пора идти. Было приятно поболтать.

Я натянула шорты, подхватила сумку и быстро поскакала по раскалённым булыжникам к лестнице на набережную. Взгляд Винсента обжигал ягодицы.

II.

Спустя четыре часа мы встретились снова. Я сидела на лавочке и раздумывала, как мне обратиться в полицию.

— Что случилось? — спросил Винсент.
— Я заблудилась. Не могу найти свой отель. Так глупо себя чувствую. Даже название не помню. Нужно было записать, но я почему-то думала, что легко найду дорогу. Мне, наверное, стоит обратиться в полицию.

Винсент покачал голубым шлёпком из стороны в сторону, а потом сказал:

— Ты только не подумай ничего плохого, ладно? Пойдём сейчас ко мне, ты поужинаешь, поспишь, а завтра мы найдём твой отель. Ок?

— Ха! С ума сошёл? Я тебя вижу второй раз в жизни.
— Проклятье. Знаешь, что меня поражает? Все русские бабы выглядят так, словно они только и мечтают потрахаться с первым встречным. Но при этом готовы обидеться даже на самое невинное предложение. Да ничего я с тобой не сделаю! Это же Мальта! Самое безопасное место в мире!

Я колебалась.

— Туристы кормят экономику нашей страны. Может быть, среди мальтийцев нет великих физиков, химиков, десятков нобелевских лауреатов, но мы не идиоты, чтобы обижать людей, которые набивают наши карманы. Ты хоть представляешь, что будет, если ты завтра пожалуешься на меня в полицию? Давай, пошли.
— Ну… ладно. Только обещай, что не будешь… ммм…

Я не знала, как будет «приставать» по-английски.

— …не будешь меня трогать.
— Совсем? Тебя нельзя трогать?
— Ну, ты понял.

Я изобразила руками какие-то непотребства с шарами для боулинга. Винсент захохотал и легко взял меня за руку.

Мы пошли сначала вдоль набережной, а затем вглубь улиц. Идущие навстречу парочки улыбались нам, кто-то махал руками, и Винсент махал в ответ. Вечер был густым, душным, небо — чёрное, с переливами, словно остров затянули шёлковым покрывалом.

Винсент открыл дверь одного из домов, мы поднялись по лестнице на третий этаж и вошли в маленькую квартирку. В ней было три комнаты. Из коридора мы сразу попали в гостиную, совмещённую с кухней. Эта комната была проходной. Налево — тесная спальня, вся занятая кроватью, направо — комната неясного назначения, вся заваленная вещами.

Я пошла в душ, а Винсент в это время приготовил пасту, открыл вино и выставил на круглый, белый стол хлеб, маслины и немного ветчины.

Вернувшись, я тут же набросилась на еду.

— Ты ведь одна сюда приехала?
— Угу.
— У тебя есть бойфренд?
— Угу.
— Ты поэтому не хочешь со мной спать?
— Ну разумеется, поэтому. Твой возраст и твоё пузо меня совсем не волнуют.

Винсент снова захохотал этим своим дьявольским смехом.

— Перестань. Не такой уж и большой, я просто не занимаюсь сейчас, — он довольно погладил свой мягкий слабый живот. — Почему твой парень не поехал с тобой?
— Ну, у него там дела. Он учится со мной в одном университете. И занимается бизнесом. Там возникли какие-то проблемы…
— Криминал?
— Типа того.
— Россия… Но он отпустил тебя одну на Мальту, верно? Знаешь, я думаю, он бросит тебя, когда ты вернёшься. Так что не отказывай себе в удовольствиях. Тем более что когда ты на Мальте, а твой бойфренд в России, это всё равно что ты на Мальте, а твоего бойфренда не существует. Россия… Господи, где это вообще, что это?
— Иди к чёрту, чувак.
— Хорошо. Ты можешь расположиться на этом диване. Я оставлю тебе бутылку вина. И холодильник в твоём распоряжении.
— Ты уходишь?
— Да. Ты, глупая русская девочка, можешь сколько угодно тратить своё время впустую, но я, как ты верно заметила, сорокалетний мужик с пузом, а значит, не должен упускать ни одной возможности, пока девушки мне ещё дают. Вернусь не один!

С этими словами Винсент взял кепку и исчез за дверью. Я открыла бутылку вина и новую пачку сигарет. Моя жизнь, которую я всегда была склонна унижать определениями вроде «скучное говно», вдруг показалась мне ужасно увлекательной.

«Так круто. Я на Мальте. Я проебала свой отель. Я сижу в квартире самого настоящего мальтийца. Я пью вино и курю… Мать бы меня уничтожила».

Но мама была в России.

III.

Утром я проснулась от жажды. Дотащилась до раковины и с наслаждением напилась воды. На улице уже вовсю гуляло солнце. Затолкав в рот кусок ветчины, я вновь улеглась на диван. И чуть не подавилась: двери в спальню не было, и с моего дивана мне отлично видна была кровать и два голых тела. Одна из фигур зашевелилась и поднялась. Из спальни вышла обнажённая девушка, сказала «привет» и прошла в ванную.

— Это Юля, — заорал Винсент, приподнимаясь на матрасе. —  Юля, девушка на диване — это Оля!
— Ок! — раздалось из ванной.

Она вернулась к завтраку — укутанная в короткое полотенце, не скрывающее худых, загорелых ног. Полотенце периодически сползало с её груди — небольшой, но с огромными тёмными сосками, и её это совсем не смущало.

Винсент только довольно хмыкал.

— У меня есть план, — сказал он. — Сначала мы идём на пляж. Плаваем, загораем. После обеда идём искать твой отель. Ок?
— Да, отлично.
— А, ты же отель потеряла, — протянула Юля на русском. — Он мне, кажется, говорил вчера. Типа, не волнуйся, что у меня баба в квартире, она там случайно.

Я пожала плечами, хотя Юлины слова меня задели. Она выглядела старше меня, но я никак не могла решить, насколько. Она была красивой, но в чертах лица было что-то вялое, почти надменное, словно она совсем не давала себе труда шевелить лицевыми мышцами.

Когда Винсент собрал тарелки и встал у раковины, я спросила её на русском:

— Как ты с ним познакомились?
— В клубе в соседнем городе. Он угостил меня выпивкой и что-то сказал про мою задницу… не помню что.

Винсент повернулся.

— Задницы, — сказал он на английском. И ткнул в мою сторону деревянной лопаткой. — К примеру, твоя. Расслабленная, немного ленивая, меланхолично качается из стороны в сторону. В ней есть что-то грустное. По ней так и хочется хлопнуть. Просто чтобы приободрить. Мне даже кажется, я представляю себе этот звук.

Он хлопнул по руке лопаткой. И указал на Юлю.

— Теперь твоя. Маленькая, аккуратная, но очень вялая. Выглядит так, словно ей насрать на всех.

Винсент начал оглаживать воздух руками, изображая что-то круглое, но немного сдувшееся.

— О чем это он? Ни хера не понимаю, — сказала Юля.
— Я тоже не очень-то его понимаю, но, кажется, он говорит, что твоя задница похожа на поникшие крылышки купидона или что-то вроде того.
— Да пошёл он. Скажи ему, что он извращенец.
— Я не знаю, как будет «извращенец» по-английски.

Винсент как-то сам понял, о чём мы говорим, и, смеясь, сказал, что он знает несколько слов по-русски: «spasibo», «pozhaluysta» и «khuy».

— Отлично, — сказала Юля. — Винсент, ты хуй.

IV.

Экипировка Винсента меня восхитила. Он взял с собой пляжные коврики, надувной матрас, мяч, сэндвичи и бутылку замороженного лимонада. На скалистом пляже было немноголюдно. Искупавшись, мы улеглись на коврики, и я блаженно зажмурилась, чувствуя, как жар от солнца встречается в моём теле с теплом нагретой скалы.

— Винсент, а почему ты не женат? — спросила я вдруг.

Ответа не было. Я открыла глаза и увидела, что Винсент сидит с неестественно прямой спиной, как-то странно втянув в себя живот, и пристально, чуть сощурившись, куда-то смотрит. Я проследила за его взглядом. И тут же безошибочно определила, что завладело его вниманием. На скале, уперев руки в бока, стояла рыжеволосая девушка — с такой светлой кожей, что смотреть на неё было почти больно. Девушка переступила с ноги на ногу и, качнув крепкими белыми ягодицами, нырнула в море. Винсент стремительно вскочил и бросился следом.

— Видела? — спросила я Юлю.
— Чего?
— Там такая девушка была, — я попыталась что-то изобразить руками в воздухе, но у меня ничего не вышло.

Юля зевнула и отвернулась. Вскоре Винсент вернулся. Рыжеволосая девушка шла за ним. Он представил нас. Её звали Машей.

— Я вам не помешаю? — спросила она.

Юля подняла очки, окинула Машу своим ничего не выражающим взглядом, а потом сказала:

— Тут всё просто. Я трахаюсь с Винсентом, а Оля потеряла свой отель, но Винсент не прочь трахнуть и её. Тебе просто нужно найти здесь своё место.

Маша выглядела несколько обескураженной.

— Эй, хватит говорить на русском. Я слишком часто слышу свое имя, — встрял Винсент.

Постепенно напряжение между нами сошло на нет, мы разговорились. Маше было лет тридцать. В Москве она работала в итальянской компании, которая продавала плитку для оформления уборных. Тут выяснилось, что и Юля приехала из Москвы. Она училась в каком-то коммерческом вузе, в свободное время подрабатывала по специальности — бухгалтером. Я рассказала, что учусь на журналиста. Винсент всё время орал, чтобы мы говорили на английском, но мы вскоре научились его игнорировать.

Маша как-то сразу завладела моим вниманием. Она не была красавицей. И в её лице не было ничего запоминающегося. Обычное, остренькое личико, разве что проступало в нём что-то беличье, когда она улыбалась. Но вместе с тем тело её поражало — красивое, рельефное, как из учебника анатомии. И если Господь к каждому из нас приложил свою руку, то к Машиной заднице он приложил обе.

Накупавшись, мы отправились искать мой отель, наткнулись на него в одном из переулков и распрощались, договорившись собраться у Винсента вечером.

V.

Следующая неделя пролетела как один день. Всё время мы проводили вместе: встречались утром на пляже и расставались глубокой ночью, хорошенько набравшись в одном из прибрежных баров. Особенно мне запомнился вечер, когда, крепко выпив, мы спустились к воде. Море отхлынуло, и холодные, остывшие груды скал едва блестели в густой тьме. Вода слилась с небом, и границу можно было различить лишь по звуку волн. Я тут же навернулась, провалившись каблуком в какую-то щель. Мимо пробежал мелкий встревоженный краб. Маша и Юля кинулись меня поднимать, но я прочно застряла в каменной расщелине. Наконец лениво подошёл Винсент, легко вытащил меня из ловушки и усадил на ближайший булыжник.

Он посмотрел на мои туфли, поцокал языком и вдруг опустился на колени и осторожно расстегнул ремешки. Его сильные, шершавые пальцы как-то очень правильно обхватили щиколотку, и волоски на моих руках встали дыбом.

— Можно я понесу твою обувь? — спросил Винсент.

Я кивнула. Он подхватил мои туфли и пошёл туда, где шумело море, а я брела следом словно околдованная. Один лишь раз со мною случалось такое раньше — когда усатый учитель танцев в десятом классе впервые встал со мной в пару, и большая мужская ладонь легла мне на спину. Я была пьяна, и мне хотелось что-то сказать Винсенту, что-то хорошее. Что-то о том, что не будь у меня парня в России, я бы, наверное, его, Винсента, полюбила, и если бы только можно было так всё устроить, чтобы мы вчетвером навсегда здесь остались…

Я уже даже открыла рот, чтобы что-то такое сказать, но тут Винсент остановился, крутанул мою босоножку за ремешок, и она улетела в море. А за ней и вторая.

Развернувшись, он спокойно прошёл мимо меня.

— Ты выбросил мои туфли, — прошептала я, почти не веря в происходящее.
— Что ты там бормочешь на русском? Я ничего не понимаю! Твои туфли были ужасны. Я куплю тебе новые.

— Винсент! — заорала я что есть мочи. — Винсент, ты хуй!

Никаких туфель он, разумеется, мне не купил.

VI.

Хорошо помню я наш последний вечер.

Мы сидели за круглым столом у него дома, разговаривали, пили вино. Я наконец решилась спросить Винсента, почему он всегда знакомится с русскими.

— Моя жена была русской.
— Ого! А где она сейчас?
— Не знаю. Скорее всего, в России.
— Эй, расскажи!
— Сначала вы. Про тебя, Юля, я уже всё знаю. Так что — Маша. Ты замужем?

Юля оскорблённо отвернулась. Маша замешкалась.

— Ну… нет.
— Была?
— Нет, но…
— Но?
— Я любила одного человека, и он должен был стать моим мужем.

Видно было, что слова даются ей тяжело, словно она вообще не понимает, зачем говорит. Возможно, не будь мы все пьяные, она бы и промолчала.

— Я не в Москве родилась. Я только недавно переехала, всего год назад. Лёша… он был очень важным человеком в моем городе. Очень уважаемым. Его боялись.
— Криминал? — спросил Винсент.
— Не совсем… то есть да. Да. Можно сказать и так. Я знаю, что это может показаться странным, но… меня это не беспокоило. Я была счастлива. Я очень его любила. И он любил меня. Я хотела от него ребёнка. И… просто… дело в том… просто я знаю, кто его заказал, и я не могла там оставаться. Это маленький город, я не могла больше видеть этого человека. Они с Лёшей вместе вели бизнес, хотя он из ФСБ… Ну ты знаешь, у нас есть такая служба… в общем, не важно. Это уже детали. В общем, у меня не очень весёлая история, сами видите.

Мы помолчали.

— У меня в Москве есть парень, но у нас сложные отношения, — сказала я, лишь бы нарушить тишину.
— В смысле? — спросила Юля.
— Ну… он такой крутой. Красивый. Классный. Но… мне иногда кажется, что он мне чего-то не договаривает.
— Например?
— Ну, у него какие-то тёмные дела, ну, знаете…

— Криминал, — вздохнул Винсент.

Я коротко пересказала историю с бетонным заводом. Минут десять мы объясняли Винсенту, где находится Белоруссия, пока он не начал трясти головой и орать, что «вся эта жопа мира» его не интересует.

— Эм, — Маша смотрела на меня как-то странно и явно не знала, как начать, а потом сказала по-русски. — А ты… ты ему веришь… своему парню?
— Ну, он периодически куда-то уезжает по делам, и….
— Оль.
— …и он как-то показал мне здоровый такой синяк на руке…
— Оль.
— Чёрт, только… только не говорите, что он просто мне врёт, потому что я и так уже полгода делаю всё возможное, чтобы прогнать от себя эту кошмарную мысль, будто бы я связалась с самым никчёмным пиздуном во всём общежитии. Или даже во всём университете. Блин, нет, во всём мире.
— Но он правда тебе врёт.
— Хорошее слово — пиздун, — заметила Юля. — Вокруг меня тоже всегда много пиздунов. Хотя, наверное, их вообще просто много. Да, просто одни пиздуны кругом.
— Если вы не перестанете говорить по-русски, я вам больше вина не налью, — встрял Винсент.
— Вот, кстати, тоже пиздун, — Юля кивнула на Винсента. — Как он нас всех собрал вокруг себя, а? Поразительный чувак на самом деле.

Мы перешли на английский.

— Винсент, мы уже рассказали свои истории. Теперь твоя очередь. Что там с твоей женой? Куда ты её дел?
— Так, я кажется, говорил, что она русская, да? Приехала сюда в конце девяностых. Работала в клубе, ну, вы понимаете… У меня тогда был небольшой бизнес — водные развлечения. Мы познакомились на пляже. Она была очень красивая. Очень. Про Россию она рассказывала жуткие истории. Говорила, что у вас там бандиты всем управляют, что на улицах убивают, что её семья очень бедная, что она в Москве почти голодала. Она хотела учиться, но ей пришлось пойти работать в клуб. Я жалел её. И я готов был жениться на ней немедленно. И так оно и вышло. Мы прожили вместе почти семь лет. Не могу сказать, что это было очень счастливое время. Она как будто постоянно чего-то искала, кого-то искала… какой-то лучшей жизни. Иногда я думаю, что вы все такие, все русские женщины. Всё время недовольные. Всё время требующие большего, хотя вот только что выбрались из дерьма.
— Так куда она делась?
— Уехала с каким-то богатым русским, ужасно толстым. Я думаю, он был каким-то военным. На прощание сказала мне, что рада вернуться домой. Сказала, что в России теперь всё по-другому, что вы там все как-то пришли в себя… я не знаю. Хотя судя по вашим рассказам, ничего там не изменилось. Я вообще удивляюсь, почему вам не нравятся нормальные парни? Вот без этого грёбаного дерьма с криминалом? Такие обычные чуваки с пляжными ковриками, с надувными матрасами?
— Да у нас там нет таких, Винсент, — сказала Юля.
— Тогда знаете, что я вам скажу? Россия — это хуй.
— Ты не можешь так использовать слово «хуй», — спокойно ответила Маша. — Россия — это «она», существительного женского рода, а «хуй» — он, существительное мужского рода. Ты мог бы использовать слово «хуйня», но Россия не хуйня, Винсент. Хуйня — это Мальта. Маленькая такая хуёвинка в Средиземном море.

Слово «khuevinka» надолго заняло Винсента.

— Khuevinka, khuevinka, — бормотал он, силясь то ли запомнить, то ли понять.
— Давайте уже расходиться, а то это хрен с хуёвинкой меня под столом лапает, — Маша залпом допила вино и поднялась.

Мы с Юлей с укоризной посмотрели на Винсента.

— Khuevinka — отличное слово, — сказал он.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

ХУЙ

I.

Мой парень не встретил меня в аэропорту, а вскоре, как и предсказывал Винсент, мы расстались. И буквально через неделю я встретила его с другой девушкой. Я впала в депрессию, страшно исхудала, и мать в конце концов отправила меня к психотерапевту. Первое, что сказал мне врач, выслушав мою историю, было:

— Мне жаль вас расстраивать, но вы должны понять, что этот человек врал вам. Он просто оплёл вас паутиной лжи. Это обычный студент. В жизни обычных студентов, которые живут в общежитии, ничего такого не бывает, понимаете? Не бывает заводов, бизнеса, ФСБ…

Я кивала, уставившись в массивный чёрный перстень на его пальце, и представляла, как он проводит с пациентками сатанинские ритуалы за шторкой в соседней комнате.

— Вам нужно вырваться из плена фантазий и повернуться лицом к реальности, — продолжал врач.
— Да, разумеется. Начну с завтрашнего дня, — пообещала я, вспомнив, что мы с Юлей и Машей договорились увидеться.

Мы стали общаться с ними почти сразу по возвращении в Москву. Юля немного раздражала меня. Она была красивой, стройной девушкой, но свою красоту доводила до вульгарности и тем самым совершенно себя обезличила. Она носила короткие платья и непомерные каблуки. Губы её всегда жирно блестели. И это, пожалуй, всё, что я могу достать о ней из своей памяти.

Другое дело — Маша. Маша была человеком с историей.

Потерю любимого человека она не принимала как часть реальности, и каждый раз, как мы оставались вдвоём у неё дома, я чувствовала присутствие третьего.

— Лёша тоже любит этот суп, — говорила Маша, наливая мне рассольник.

Вся её однокомнатная квартирка, которую она снимала с ещё двумя девушками, была заставлена фотографиями умершего возлюбленного. Не знаю, как терпели это соседки, которых я никогда не заставала, но мне в этой комнате было страшно не по себе. Огромный мужик с телосложением Халка смотрел с этих карточек прямым жёстким взглядом. Смотрел так, словно видел нас всех насквозь.

Но продолжая цепляться за прошлое, Маша отчаянно желала перемен. Она хотела мужа и детей. Хотела нормальной жизни, где помимо всего прочего есть какое-то счастье.

— Знаешь, с такой фигурой как у тебя, найти мужика — вообще не проблема, — говорила я.
— Да знаю я, — Маша раздраженно отмахивалась. — Но я не могу связать свою жизнь с человеком хуже Лёши!
— Да что это значит — хуже, лучше? Люди просто разные.
— Мне нужен сильный, надёжный мужчина. Настоящий мужик.
— Всем нужен!
— Нет, ты не понимаешь. Знаешь, как у нас с Лёшей всё началось? Тем днём я вышла из института, и по дороге домой за мной стал следовать чёрный BMW. У нас все в городе знали, что это значит, — приглянулась бандиту. Я очень испугалась. Вдруг из машины вышел Лёша, предложил подвезти до дома. Я грубо ему отказала, хотя знала, чем может кончиться. Он сказал, что и не таких гордых ломал. Сказал, что никуда я не денусь. Так вот с тех пор он брал меня измором. Каждый день караулил. Ждал после института или у дома. Звонил. Угрожал. Привозил подарки. Уговаривал. Но я уже поняла, что ничего плохого он ни мне, ни семье моей не сделает. Он не был плохим человеком. Он просто знал, чего хочет. И брал это. И в конце концов я сдалась. И потом ни дня не жалела. Он ведь женат был, и семья моя была против. Но мы были очень счастливы. Он разводиться уже начал, когда его убили. Жене первой много чего отдать хотел, да и содержал бы их. У него сын от неё был. И от меня он ребёнка хотел очень. Ничего для меня не жалел. Работу дал, квартиру снял, деньги давал. У меня с ним всё было как за каменной стеной. Закончила я филфак, а работала потом у него в спортклубе — администратором. Он заботился обо мне. Хотел, чтобы я грудь увеличила, но я не успела. Теперь ты понимаешь, какой человек мне нужен? Таких мало.

Я не нашлась, что ответить.

Было очевидно, что Маше просто нужен другой бандит. «Но где ж его теперь взять?» — думала я. Был у меня один знакомый, который в девяностых бог знает чем занимался, но с тех пор он опустился и чудовищно истрепался.

Мне очень хотелось сказать ей, что незачем ждать такого, как Лёша. Да и фотографии его хорошо бы убрать подальше. Но так я ни разу и не решилась.

Все разумные слова гасли во мне перед силой этой странной любви.

— Думаю, нужно просто почаще выбираться куда-нибудь, знакомиться, — как-то заключила Маша.

Я согласилась. И вот тут-то нам пригодилась Юля. Она не была любителем домашних посиделок и предпочитала развлекаться в клубах. Мы попросили её быть нашим проводником.

II.

Хорошо помню, чего стоили мне эти походы. Я вдруг открыла для себя теневую экономику общежития.

— А ты тогда дай мне свои замшевые сапоги и розовую юбку на пару дней, — говорила девица с шестого этажа, отдавая мне туфли Prada на шпильке.

Но даже если мне удавалось собрать по общежитию лучшие тряпки, рядом с Машей я чувствовала себя невзрачной. Помню, как она доставала из комода новые чулки, и я, заворожённая, смотрела, как тёмная лайкра ложится на длинную белую лодыжку. Я смотрела на неё, как смотрит ребёнок на недостижимую куклу, и думала: как здорово, должно быть, иметь возможность одевать такое тело. И любуясь её идеальной, натруженной красотой, я не сомневалась, что найти Маше жениха будет совсем не трудно.

Я ошибалась.

Мужчины нас игнорировали.

Наверное, я была слишком юной, чтобы меня воспринимали серьёзно, и слишком серьёзной, чтобы со мной можно было просто развлечься. Маша же, облачённая в свои мускулы, как в доспехи, была похожа на персонажа из вселенной DC comics. Наверное, не каждый мужик осмелится подойти к такой женщине. Успехом пользовалась лишь Юля.

Но у неё была стратегия. Она здорово набиралась у бара, потом какое-то время дефилировала туда-сюда — вся такая неустойчивая на шпильках — и в итоге просто падала на избранного мужчину. Что уж там она ему потом лепетала, я не знаю, но уезжала она из клуба не одна. Другое дело, что к вожделенным благам — драгоценностям, шубам, свадьбе — эти романы почему-то не приводили.

Мы же с Машей мрачно тянули коктейли в каком-нибудь углу или неловко топтались на танцполе, где грудастые девушки просто отпихивали нас к бару.

III.

Как-то раз мы вышли из клуба довольно рано — ни у кого из нас не было настроения. Юля по обыкновению набралась, но свалиться ей было решительно не на кого. Рассуждая, куда отправиться дальше, мы медленно шли по улице. Я ёжилась в лёгком пальто и про себя проклинала чужие сапоги, которые тёрли ноги.

— Девушки! — раздалось вдруг совсем рядом.

Тут мы заметили два огромных чёрных джипа, которые медленно ползли за нами вдоль бульвара. Из окна первой машины выглянул крупный мужчина лет тридцати-тридцати пяти и предложил провести вечер вместе. Я ответила, что у нас другие планы, но Юля вдруг, коротко вскрикнув, осела на землю. Далее события развивались стремительно. Рядом с нами моментально оказался мужик из джипа. И почти тут же появился его друг, который поднял на руки Юлю и отнёс в свою машину. Нам с Машей ничего не оставалось, как сесть в первый джип, хозяин которого представился Алексеем.

— Домой отвезите, пожалуйста, — холодно попросила Маша.
— Да не вопрос.

Алексей глянул на нас в зеркало заднего вида и ухмыльнулся. Я обратила внимание, что лицо у него полное и белое, как у барина, а губы — красные и пухлые, словно у вурдалака.

Ехали молча.

Сначала решили завезти меня в общежитие. На Кутузовском проспекте нас остановил гаишник. Алексей медленно опустил стекло, показал какую-то корочку, гаишник отдал честь, и мы двинулись дальше.

— Вы из ФСБ? — спросила я вдруг.

Рядом со мной вздрогнула Маша. Вопрос этот выскочил из меня прежде, чем я успела подумать. В какую-то долю секунды мне вспомнился мой одноклассник, который, объясняя своё желание поступать в академию ФСБ, рассказал, что даже с корочкой студента академии можно «ментами повелевать». Мысль эта под воздействием алкоголя быстро связалась во мне с настоящим.

— А что, какие-то проблемы с ФСБ? — Алексей снова усмехнулся в зеркало.
— Нет.
— А хочешь, чтоб были? — ухмылка его стала шире.
— Нет.
— Так, нечего тут пальцы веером, — жёстко сказала Маша.
— Да вы там с норовом девушки, я смотрю. Ничего, и не с такими дела имели.

Он хохотнул.

Наконец мы приехали, и я попросила Машу написать мне, как только она будет дома.

— Да ты не переживай. Уж видно, что подруга твоя и в морду даст, если надо, — сказал Алексей и махнул мне рукой.
— Я ваш номер машины запишу! — зачем-то пригрозила я напоследок. И записала.

IV.

Следующим вечером мне на телефон поступил звонок с неизвестного номера. То есть номера никакого и не было. «Неизвестный» — сообщил телефон.

— Ольга Ильинична?
— Да.
— Добрый вечер.
— Здравствуйте.
— Помните, вас вчера подвозил мужчина к общежитию?
— Да.
— Опознать сможете?
— Что?!
— Ахахаха, да это я и есть, Лёша. Ну, чего испугалась? Или не рада?
— Да я… просто… неожиданно как-то.

На самом деле, я была в полном недоумении. Маша, с которой мы совсем недавно говорили по телефону, призналась мне, что наш ночной знакомый произвел на неё большое впечатление, сказала, что обменялась с ним номерами и определённо ждала звонка.

— А почему вы мне звоните? — спросила я. — Вы, наверное, Маше позвонить хотели.
— Нет. Я никогда ничего не путаю — запомни на будущее. Твой телефон мой друг Иван взял у Юли по моей просьбе. В общем, чего рассусоливать? Приглашаю тебя на ужин.

Я попросила его перезвонить, а сама набрала Машу. Выслушав меня, она грустно сказала: «Ну чего. Сходи». И положила трубку. И так мне вдруг стало тяжело за неё и грустно, что когда мне второй раз позвонил Алексей, я сказала:

— Хорошо. Говорите место и время.
— Заеду в восемь, — все, что ответил он.

Я же решила, что во что бы то ни стало должна убедить его этим вечером: брать надо Машу. Во время второго звонка номер абонента всё же высветился, поэтому я решительно внесла его в телефонную книжку: «Лёша-ФСБ».

V.

Роскошные сапоги мне второй раз уже не дали, и я долго металась по комнате, не зная, чего надеть.

— Смотри, вот эти замшевые, но потёртые, или вот эти чёрные, но у них тут подошва в одном месте отошла немного?

Я нависла с ботинками над своей соседкой, худой блондинкой из Латвии. Та с неохотой подняла голову от книги:

— Ты на свидание идёшь или просить за Машу?
— За Машу.
— Ну а чего тогда наряжаешься? Замшевые надень, а то на чёрных подошва отвалится, будешь как дура.

Мне стало стыдно, и я выбрала самую невзрачную свою одежду. Уже выйдя из комнаты и почувствовав смутную тревогу, вернулась и оставила соседке номер машины. Она как-то странно взглянула на меня и покачала головой.

— Лучше бы в театр с нами сегодня сходила. У нас с Катей есть лишний билет. Хороший. «Крутой маршрут».

Вновь выбежав из комнаты и миновав лестницу, я выскочила на улицу. Чёрный джип уже ждал меня рядом с мусорными контейнерами. Забравшись внутрь, я с облегчением отметила, что Алексей был в джинсах и свободном свитере крупной вязки.

— Ну что? В «Пушкин»? — спросил он.
— Как в «Пушкин»? — ахнула я.
— Или простовато для тебя? — он провёл взглядом вдоль всего моего тела, и я вдруг как-то очень ясно почувствовала, что ботинки мои всё же слишком истёрлись.
— Ты не переживай, — продолжил Алексей. — Главное, чтобы мне нравилось. А что там кто подумает — какая разница. Меня пока всё устраивает. У нас в семье знаешь как? Отец всегда говорил: хорошая девушка — скромная. Едем?
— Ну поехали.

Поначалу молчали. Я украдкой косилась на него, он ухмылялся. Наконец, он заговорил:

— Студентка, значит?
— Угу.
— И чего учишь?
— Журналистику.
— В телевизоре, значит, хочешь работать?
— Да не знаю ещё. Не очень-то мне телевизор нравится. Там как-то правды нет. Лучше бы в газете. Хотя, может, сейчас при Медведеве всё изменится…
— При ком?
— Ну при Медведеве. При новом президенте.

Алексей так захохотал, что машину дёрнуло в сторону. Я вцепилась в сиденье.

— А ты, значит, за правду? — успокоившись, спросил он.
— Ну так. Не хотелось бы врать.
— Честная, значит?

Я скосила глаза и увидела, что он снова смеётся, но беззвучно.

— Чего смешного?
— Да ты смешная. Сама-то откуда?

Я рассказала про родной город, оказалось, что Алексей как-то давно в нём был, и мы даже смогли обсудить какие-то местные достопримечательности. Я немного расслабилась. Как вдруг он спросил меня:

— А родители чем занимаются?
— Торгуют.
— Предприниматели, что ли? — он как-то странно скривил губы.
— Раньше в институтах работали, а в девяностых всё развалилось. С тех пор торгуют.
— Науку, значит, бросили? Ради торговли?
— Да есть было нечего. Магазинчик у них. Маленький.

Вдруг я поняла, что оправдываюсь, и мне стало не по себе.

— Ну понятно. И что, много там у вас ментам платят?
— Да я не знаю. Мама говорит, что мы такие бедные, потому что они с папой честные.

Алексей захохотал.

— А нечестные, значит, богатые, по-вашему?
— Не знаю. Мы в семье вообще особо не обсуждаем… ну, ничего такого, — соврала я.
— Я тебе так скажу. Кто прав, тот и богатый. А кто богатый, тот и прав. Ты это запомни.

Я сглотнула.

Когда мы выехали на Тверскую, у Алексея зазвонил телефон. Коротко переговорив, он сообщил мне, что планы меняются, и нам придётся заехать по делу в другое место. Меня покоробило, что он даже не спросил моего мнения — хочу ли я проводить так вечер. Но я смолчала.

Нас ждали на втором этаже в ресторане «Пирамида». За столиком сидел Иван, который подвозил в ночь нашего знакомства Юлю, и пожилой грузин, лицо которого было похоже на оплывшую восковую маску — такие глубокие в нём были морщины.

— Ивана ты знаешь. А теперь познакомься с дядюшкой Амираном, — сказал Алексей. И представил меня грузину. Тот осклабился, обнажив жёлтый клык и золотые коронки, тут же назвал меня Оленькой и усадил рядом с собой.
— Ты не бойся дядюшку Амирана, садись ближе, я тебя не обижу, — бормотал он.

Меня начало мутить от ужаса.

— Не пугай мне девчонку, — холодно сказал Алексей. — А ты чего замерла? Не нравится, отсядь.

Я с шумом отодвинула стул.

Дальше они долго говорили про какого-то Саньку, которому срочно пришлось уехать в Киев. Мужчинам принесли водки, а мне сладкий коктейль. Сколько я ни вслушивалась в разговор за столом, понять его было трудно. Упомянутый Санёк что-то где-то провалил и поэтому поехал на Украину. Там он должен был кого-то уговорить, чтобы что-то уладить. Потом разговор перешёл на Черногорию. Обсуждали какой-то завод. Говорили они странно: не то чтобы намёками, а словно и слова-то им не нужны, чтоб понять друг друга. Фразы начинались и обрывались, часто произносилось: «Ясно, не продолжай». Я никак не могла понять, не хотят ли они говорить нормально при мне, или это их обычный язык для обсуждения дел.

К столику подошла грудастая официантка и спросила, хотим ли мы заказать что-нибудь из еды. Алексей так явно уставился на натянутую ткань её формы, что во мне даже вспыхнуло негодование. Мужчины сделали заказ, а грузин велел принести мне салат из капусты, «чтобы грудь выросла». Я сидела вся красная от стыда.

Тут Алексей отлучился на пару минут. И начался уж совсем кошмар. Жуткий грузин хлопал меня по коленке, и всё говорил, что я не понимаю, как мне повезло оказаться за одним столом с такими людьми. Он бормотал, что Алексей из генеральской семьи, и что если я буду правильно вести себя, то смогу выйти за него замуж и устроить свою жизнь. И когда я уже готова была вскочить и кинуться прочь, на улицу, Иван вдруг прервал противного старика, спросив меня:

— Ты на кого учишься-то?
— На журналиста.
— На журналиста? Хорошо, — снова вступил грузин. — Веди себя хорошо, в телевизоре сидеть будешь. Что Иван, неправду я говорю?
— Правду-то правду, дядюшка Амиран, да не болтай очень уж. Смотри, девчонка вон побледнела. Да не бойся тут, что ты как деревянная!

Иван легонько потрепал меня за плечо, и мне немного полегчало. Тут вернулся Алексей. И нам принесли еду. Я на автомате принялась жевать водоросли. «Господи, — думала я. — Этот грузин, наверное, вор в законе. Бог знает с кем тут сижу. Мать бы, наверное, меня уничтожила».

Но мама была в Обнинске.

VI.

Ещё с полчаса они обсуждали свои дела. Я даже уже не прислушивалась. Мне одного хотелось — скорее оказаться в нашей комнате, в общежитии, забраться под полосатое жёлтое одеяло, услышать, как прогибаются под спиной доски и скрипит железная сетка кровати. И слушать сквозь сон, как стучит по клавишам ноутбука соседка. И так провалиться — туда, где ужасный грузин и все специальные службы мира никогда меня не найдут.

— Ну что, пора нам уже. Доела капусту? — Алексей выдернул меня из моих мыслей.
— Ага.
— Грудь выросла?

Мужчины захохотали. Я злобно промолчала. Когда мы вернулись в машину, я попросила вернуть меня домой.

— Мне завтра к первой паре.
— Правда к первой? Смотри. Я ведь проверить могу, Ольга Ильинична.

Я вдруг впервые обратила внимание, что он откуда-то знает моё отчество.

— Поедем ко мне, а завтра я тебя отвезу к первой паре, ну?
— Нет, мне… мне там учить надо.
— Зачем тебе учить? Я могу сделать так, что ничего учить не придётся. Ты подумай. У моих женщин проблем не бывает.
— Мне правда вернуться надо.
— Да верну я тебя, не канючь только. Вот связался-то. Девчонка совсем.

Тут-то я поняла: это шанс.

— Вы меня извините, если что, — робко начала я. — Я же в основном со сверстниками общаюсь. Вам, наверное, со мной не очень-то интересно. Вот Маша бы, например…
— Маша? Рыжая, что ли? С жопой?

Он отнял от руля руки, чтобы изобразить что-то вроде двух круглых булок.

— Эм, да. Маша. Вот она, конечно, — я не очень-то понимала, что именно собираюсь сказать. — Она крутая.
— Жопа у неё крутая. А так-то что?
— Ну, она старше меня. Настоящая такая женщина.
— А женщина должна быть порядочной. С такой жопой, как у твоей Маши, порядочной-то, наверное, быть непросто.
— Маша очень порядочная, — горячо заверила я его.
— Да что ты заладила? Маша да Маша. Что мне надо, то и беру. А я тебя выбрал. Были у меня такие маши с такими жопами. Жена вот моя такая была.

Лицо его неприятно дёрнулось. Я молчала, не зная, как реагировать на эту внезапную отповедь. Тут мы как раз и приехали к моему общежитию.

— Что-то разговорился я с тобой, — он как-то неловко улыбнулся. — Хорошим, видать, журналистом будешь. Ты мне вот что скажи. У тебя парень-то хоть один был? А то ведь как неживая.
— Был, — буркнула я. — Расстались вот недавно.
— А чего расстались?

Я чуть было не брякнула, что бросил он меня, но вовремя поправилась:

— Да сочинял всякое. Врал много.
— Нехорошо женщинам врать. Мне, может, поговорить с ним? Провести с товарищем воспитательную беседу?
— Да нет, не надо. Расстались ведь уже. Ну, я пойду.
— Подожди.

Он взял меня за руку. Ладонь его оказалась очень большой и сильной. Я вдруг подумала, что он легко может переломать мне все пальцы, и по спине побежали мурашки.

— Да ты не бойся, Оль, — сказал он неожиданно мягко. — Я ж вижу всё. Такой уж вышел вечер. Не самый лучший. Так больше не будет. Сделаем всё как надо. Шампанское, ужин, цветы. И ещё, — тут он погладил меня по щеке. — Ты зря про себя так думаешь. Маша-то, конечно, твоя хороша, но ведь должно же быть в человеке ещё что-нибудь, кроме жопы.

И поцеловал. Правильно так поцеловал, трепетно. У меня даже влага в глазах собралась. И руку всё держал — так, что горячо стало.

Потом вдруг потянул куда-то вниз. Я распахнула глаза и отпрянула. Алексей сидел предо мною с расстёгнутыми штанами.

— Ну, может, сделаешь приятное на прощание?

С неизвестно откуда нахлынувшим вдруг спокойствием я открыла дверь машины и молча вышла. А потом побежала.

В комнате я разделась и сразу залезла под одеяло. Меня знобило. Латышка, вернувшись из театра, явно испытала облегчение, заметив, что я на месте.

— Как прошло свидание? — спросила она.

Я коротко пересказала весь вечер.

— Ну и чего ты так расстроилась-то? — удивилась она. — Сосед вон наш, из 225-й, тоже чуть что член достаёт.
— Да не в этом же дело. Просто… я только вдруг подумала, что вот же — есть что-то человеческое в мужике, а он вдруг взял и хуй достал.

Мы немного помолчали.

— Слушай, а как думаешь, если я его отошью, ничего не будет? — спросила я.
— А что может быть?
— Ну я не знаю. ФСБ же.
— Ну что он тебя, на Лубянку отвезёт и там до смерти запытает?
— Не знаю.
— Ты, Оль, определись. Тебя что больше ебёт — хуй или ФСБ?

Я схватилась за голову.

VII.

Следующие четыре дня я вспоминаю как один длинный кошмар.

Алексей звонил мне по несколько раз на дню и требовал встречи. Я выдумывала всевозможные предлоги, чтобы не видеться с ним. Сказать ему, что я не хочу иметь с ним отношений, я не могла. Меня буквально сковало от ужаса.

Он разговаривал со мной очень по-разному: то грубил и почти угрожал, то нежно шептал что-то в трубку: что никогда меня не обидит, что всё будет хорошо.

Меня от этих звонков бросало то в жар, то в холод. То я хотела грубить ему в ответ и кричать, что он не смеет разговаривать со мною, как с какой-то девкой. То мне хотелось, как маленькой, разрыдаться и умолять оставить меня в покое. И уж совсем не могла я ответить ему достойно, как полагается, как взрослый человек, который говорит с взрослым человеком, рассчитывая на понимание.

Страх, который парализовал мою волю, был идиотским. Откуда-то из глубины сознания во мне поднимался ужас — не перед человеком, но перед силой, которая стояла за ним в моём воображении. Раз за разом я спрашивала себя, чего я боюсь, что может сделать мне этот мужчина? И не могла ответить на эти вопросы.

В те четыре дня я, кажется, обратилась ко всем, кого только знала.

Я даже позвонила своему знакомому Сане-Коммунисту, бывшему бандюку из девяностых. Но услышав про ФСБ, он сразу же завершил разговор. Сказал только: «Дай ему то, что он просит».

В какой-то момент я чуть было не решилась позвонить домой матери. Но вдруг представила, в какой ужас введут её эти три буквы — ФСБ. Я думала, что Маша, наверное, могла бы мне что-нибудь подсказать. Но звонить ей мне было неловко. На четвёртый день я была совершенно измучена бессонницей и тревогой.

И я решилась: позвонит ещё раз — скажу всё как есть. Тут и раздался звонок.

— Ну чего там? Завтра опять контрольная?
— Нет.
— Ну так давай сегодня встретимся.

Я молчала.

— Только ты смотри у меня. Сегодня ко мне поедем. Не отвертишься.

Я молчала.

— Чего молчишь? Я говорю, нечего уже рассусоливать. Ты мне нравишься. Я тебе… ну не нравлюсь, так понравлюсь. С этим я работать умею. Ну, чего молчишь-то?

В горле моём застрял огромный влажный ком. Я хотела сказать: «Никуда я не поеду. Не звоните мне больше, пожалуйста. Оставьте меня в покое», — но ком всё мешал мне, и я только что-то невнятно мычала в трубку, что мне надо подумать.

— Что ты там думать собралась? — взревел Алексей. — Задумчивая моя. Нечего тут думать! Выбирай, куда хочешь сначала — в ресторан? В клуб? Ну?

Взгляд мой, беспомощно блуждавший по комнате, наткнулся на театральный буклет на столе у соседки. Жуткий склизкий ком в горле вдруг обвалился в желудок.

— Лёша, — сказала я. — Своди меня, пожалуйста, в театр.

По ту сторону трубки наступила тишина. Потом раздалось неуверенное:

— Куда сводить?
— В театр. Актёры там, сцена. Ну, театр.
— Да знаю я, что такое театр, — сказал он. — Но почему театр-то? Ты знаешь, когда я последний раз в театре был? В школе ещё.
— Ну вот и давай сходим. Я тоже давно не была.

В трубке снова наступила тишина, на этот раз долгая. Наконец он сказал:

— Я перезвоню.

И отключился.

Больше я никогда его не слышала.

Рассказы взяты с сайта  —  https://batenka.ru/


Сегодня мой друг отправил мне этот рассказ и с моей стороны было бы бесчеловечно не поделиться с вами.
Итак, держитесь крепче:
«Почему важно встретить вовремя профессионала?

Врач сказал: «Фима, хорошая новость — это то, что я могу избавить тебя от твоих головных болей. Плохая новость — это то, что для этого потребуется кастрация. У тебя очень редкое состояние, из-за которого твои яйца давят на нижний отдел позвоночника, и это давление вызывает у тебя жуткую головную боль. Единственный способ снизить это давление — удаление яиц».

Фима был в отчаянии. Ему даже жить расхотелось. Но выбора не было, и он согласился пойти под нож…

Когда он вышел из больницы, впервые за 20 лет его не терзала головная боль, но его не покидало сожаление об утраченной части самого себя. Но потом он решил, что нужно начать новую жизнь. Он увидел магазин мужской одежды и подумал: «А не купить ли мне новый костюм?»

Он вошёл в магазин и сказал продавцу: «Мне нужен костюм».

Пожилой продавец смерил его быстрым взглядом и сказал: «Так… Рост 44».

Фима рассмеялся: «Верно, откуда вы знаете?» — «60 лет в бизнесе!»

Фима примерил костюм, — он был впору…

Пока Фима любовался собой в зеркале, продавец спросил: «Как насчёт новой рубашки?»

Фима подумал и согласился…

Продавец взглянул на Фиму и сказал: «Так. 34 рукав и 16 с половиной шея».

И вновь Фима удивился: «Верно, откуда вы знаете?» — «60 лет в бизнесе!»

Фима примерил рубашку, и она сидела великолепно!

Когда Фима поправлял перед зеркалом воротничок, продавец спросил: «Может быть, вам нужны новые ботинки?»

Фима понравилась эта мысль, — продавец взглянул на Фиму и сказал: «Так… 9−½ E».

Фима был потрясён: «Верно, откуда вы знаете?» — «60 лет в бизнесе!»

Фима примерил ботинки, и они ему подошли.

Фима прошёлся по магазину, и продавец спросил: «А нижнее бельё?»

Фима подумал и согласился…

Продавец сделал шаг назад, смерил взглядомз талию Фимы и сказал: «Так… Размер 36».

Фима расхохотался: «Ха-ха! Вот я вас и поймал! Я с восемнадцати лет ношу 34-й!»

Продавец покачал головой: «Вы не можете носить 34-й. 34-й размер нижнего белья придавит ваши яйца к нижнему отдела позвоночника, и у вас будет жуткая головная боль»»


АУДИОШОК
ДЖЕК КЕВОРКЯН: ДОБРЫЙ ДОКТОР СМЕРТЬ
Текст: Роман Навескин
Иллюстрации: Bojemoi!
15 января 2016

Сегодня вас ждёт необычный «Аудиошок» — разговоров о музыке будет не так много. Иначе поступить нельзя: чтобы правильно понять единственный альбом Джека Кеворкяна «A Very Still Life» 1997 года, необходимо сперва распутать увлекательные перипетии одного из самых громких скандалов конца XX века. Речь пойдёт о Джеке Кеворкяне — человеке Возрождения по прозвищу Доктор Смерть, позоре демократической Америки и том, кто своими руками убил сто тридцать человек, но так и не стал убийцей.

Джек Кеворкян родился 26 мая 1928 года в Америке, в ту пору, когда страна находилась в шаге от Великой депрессии. Талантливый юноша из армянской диаспоры США, семнадцатилетний Кеворкян закончил с отличием школу, а в 1952 году выпустился из престижного медицинского университета в Мичигане. В начале практики Кеворкян работал в морге — в его обязанности вменялась проверка того, не было ли у пациента клинической смерти; для этой цели он одним из первых начал применять метод лучевого исследования глаза. Отсюда же возникла кличка Доктор Смерть. Позже, когда Джек Кеворкян станет главным сторонником эвтаназии во всём мире, прозвище обретёт совсем иной смысл.

В 1990 году Кеворкян впервые использовал танатотрон — аппарат собственного изобретения для неизлечимо больных, которые решили добровольно уйти из жизни. Первым добровольцем стала пятидесятичетырёхлетняя Джэнет Эдкинс, которая страдала болезнью Альцгеймера. Нажимая кнопку танатотрона, Кеворкян вводил в вену пациента сильное снотворное, а затем добавлял содиум пентотал — химикат, который останавливает сердце. Человек умирал без боли, находясь в состоянии глубокого сна. На предварительную консультацию к Кеворкяну тут же стали записываться измученные болезнями и глубоко несчастные люди. Всего за восемь лет Кеворкян провёл сто тридцать сеансов эвтаназии, каждый из которых был полностью авторизован и согласован не только с пациентом, но и со всеми его родственниками. Тем не менее, 26 марта 1999 года случилось важное событие. Джека Кеворкяна обвинили в… убийстве второй степени.

Сперва можно подумать, что произошло нечто экстраординарное — например, Кеворкян наконец-то показал свою звериную сущность и не усыпил человека, как старую собаку, а, например, напал на него с ножом, продал беднягу на органы или съел живьём. Но очередной сеанс эвтаназии не был убийством, а если и был, то никак не отличался от предыдущих ста двадцати девяти других «убийств». Может быть, пациент №130 на самом деле был здоров? Опять нет. Томас Юк пятидесяти двух лет был на финальной стадии болезни Лу Герига — неизлечимого недуга, приводящего к мучительной смерти за три года; единственные, у кого эта болезнь стабилизировалась, — Стивен Хокинг и гитарист Джейсон Беккер. Ну раз уж Томас Юк был действительно болен, наверное, он не хотел умирать? Да нет же, хотел и попросил Кеворкяна об инъекции танатотрона! Тогда в чём же дело? Для того чтобы ответить на этот вопрос, нужно закрыть глаза и мысленно перенестись в Югославию.

Суд над Джеком Кеворкяном проходил 26 марта 1999 года — через год после всеми забытой эвтаназии Томаса Юка. В часы судебного заседания, на котором семидесятиоднолетний Кеворкян предстал врагом американской нации, авиация НАТО по приказу президента США Билла Клинтона вторые сутки бомбардировала Белград, Приштину, Ужице, Нови-Сад, Крагуевац, Панчево, Подгорицу и другие города Югославии. Американский генерал Уэсли Кларк получил приказ вмешаться в Косовскую войну — конфликт между албанскими сепаратистами и Союзной Республикой Югославией. Вместо ввода пехоты американские самолёты двадцать четыре часа в сутки уничтожали республику. «Гуманитарные бомбардировки», как их окрестили позже, разносили в кровавую муку целые города. Ради мира во всём мире военная авиация НАТО использовала боеприпасы с обеднённым ураном, которые отравили большую часть воды в Косово, привели к заражению местности, а в более долгой перспективе — к вспышкам раковых заболеваний. Радиоактивными снарядами были отравлены Дунай, Скадарское озеро, Адриатическое море.

За семьдесят восемь дней НАТО сделала то, что недавно обещал Дмитрий Киселёв США, — буквально превратила Югославию в радиоактивный пепел. Удары наносились не только по зданиям и объектам инфраструктуры, но и по химическим производствам, из-за чего заводские химикаты выбрасывались в атмосферу. Министр здравоохранения Сербии Лепосава Миличевич кричала:

«НАШИ ХИМИЧЕСКИЕ ЗАВОДЫ НЕ БОМБИЛ ДАЖЕ АДОЛЬФ ГИТЛЕР!».

Всего за два с половиной месяца только от бомбардировок погибли до пятисот шестидесяти шести солдат и полицейских, а также около пятисот мирных жителей, в том числе восемьдесят восемь детей — три из которых не успели родиться. Гигантский танатотрон США был насильно подключён к кровотоку агонизирующей Югославии. Ровно в те часы, когда Кеворкян слушал обвинительную речь в суде, НАТО уничтожила склад горючего в Липовице и выжгла Липовачский лес. В день объявления приговора, 27 марта 1999 года, США применили в бомбардировках Белграда кассетные бомбы.

Для политтехнологов США Джек Кеворкян стал отвлекающим манёвром, для масс — сумасшедшим злодеем из комикса, а старое прозвище Доктор Смерть только облегчило задачу СМИ. Кеворкян стал невольным участником политической пьесы в трёх актах. Первый акт был исполнен в 1998 — 1999 годах, когда первые угрозы США Ираку и вмешательство в Косовскую войну помогли отвернуть внимание обывателей от девяти минетов Моники Левински и попытки импичмента Билла Клинтона. Процесс Кеворкяна — второй акт трагедии, когда, мягко говоря, под большим вопросом осталась гуманность методов НАТО в том же Косово. Именно Кеворкяну суждено было стать случайным козлом отпущения, с помощью которого США пытались оправдаться перед миром, провозглашая ценность жизни индивидуума. Всё по классику: «Смерть одного человека — это смерть, а смерть двух миллионов — только статистика», — как ещё в 1956 году писал Ремарк в романе «Чёрный обелиск», цитируя публициста времён Веймарской республики.

Тюремный срок Джека Кеворкяна — понятный для телезрителя символ, лживая, но весьма красноречивая реплика о том, насколько важна судьба каждого человека (особенно если он американец). Но у всякой реплики в хорошей пьесе есть свой подтекст. Скрытым смыслом процесса над Кеворкяном стал весьма странный срок, на который судья Джессика Купер осудила Доктора Смерть — «от десяти до двадцати пяти лет тюрьмы». Буквально этот срок можно понять так:

«КЕВОРКЯН БУДЕТ СИДЕТЬ, СКОЛЬКО МЫ ЗАХОТИМ».

Правительство США вернуло себе монополию на смерть, которую Кеворкян попытался свергнуть, подарив людям право умереть тогда, когда те посчитают целесообразным. Кеворкян был изолирован и высмеян в песнях, кино и мультфильмах. Ничего нового: полвека тому назад пропаганда США так же смеялась над японцами с их ритуальным самоубийством, осыпая Японию атомными бомбами и насилуя японок в период оккупации.

Джеку Кеворкяну отчасти повезло: он отсидел всего семь лет и вышел на свободу 1 июня 2007 года, будучи семидесятивосьмилетним дедом. Во время третьего акта у власти был Джордж Буш-младший, на очередную «гуманитарную войну», на этот раз в Ираке, отправили почти двадцать две тысячи новобранцев, которые следовали стратегии «Большая волна». В том же 2007 году демократы разработали план вывода американских войск из Ирака, который изначально не был поддержан. И хотя в планах президента был «тяжёлый и кровавый год, который принесёт новые жертвы, как среди иракского населения, так и среди наших военнослужащих», к середине осени первые солдаты кавалерийской дивизии покинули территорию Ирака. Главный аргумент противников эвтаназии — её недопустимость в рамках мировоззрения, признающего жизнь высшим благом, — к тому времени казался совсем уж наивным. Высшим благом оказались ресурсы: медная промышленность и каменный уголь в Косово, нефть и запасы углеводородов в Ираке.

Либеральная ценность эвтаназии открыто обсуждалась разве что республиканцами — одним из них был и остаётся режиссёр и актёр Клинт Иствуд. В его фильме 2004 года «Малышка на миллион» нетрудно увидеть сатиру на демократов. Семья главной героини, боксёрши Мэгги, парализованной во время матча — отвратительные и жадные Фицджеральды, которые посещают дочь-калеку после поездки в Диснейленд. Их мотивы предельно ясны: Фицджеральды не дают разрешения на эвтаназию, чтобы успеть всунуть в рот Мэгги шариковую ручку и получить подпись на банковском счёте. Историю жизни самого Кеворкяна экранизировали в 2010 году, после прихода к власти Барака Обамы — телефильм «Вы не знаете Джека» с Аль Пачино в главной роли. Несмотря на жизнелюбие (которое может показаться парадоксом) свои последние три года Кеворкян продолжил мотать символический срок. Доктора не просто отстранили от практики, но также запретили общаться на любые темы с людьми, у которых есть врождённые физические отклонения. Всё это время в Ираке по-прежнему шла война, а в тюрьме Гуантанамо (как ранее в Абу-Грейб) пытали заключённых.

Джек Кеворкян умер 3 июня 2011 года.

Но при чём же здесь музыка, спросите вы?

Кеворкян был крайне интеллигентным и образованным человеком. Он знал несколько языков (в том числе русский и японский) и свободно переключался между ними. Он рисовал картины, за право обладания которыми до сих пор дерутся наследники и армянская библиотека Америки.

Картины Джека Кеворкяна

Наконец, Кеворкян обожал музыку — джазовую и классическую, сам играл на флейте, фортепьяно и скрипке. В 1997 году, за два года до тюрьмы, Кеворкян даже записал альбом собственных пьес в жанре, как он сам говорил, «New Age Jazz». В работе ему помогали музыканты из собранного им The Morpheus Quintet, а релизом занялся лейбл Lucid Subjazz — сколько же самоиронии в этих названиях. Пластинка получила название «A Very Still Life», а на обложке можно увидеть Кеворкяна на фоне фрагмента собственной картины — белый цветок вырастает из пустой глазницы черепа за кадром. Записать пьесы ему помогали барабанщик Уилли Макнил, который в своё время играл с Джо Страммером, рэпером Guru, Джоном Мейоллом и Миком Тейлором из Rolling Stones; саксофонист Джей Уорк (в 2000 — 2004 сотрудничал с Red Elvises); трубач Элиот Кейн (который через год примет участие в альбоме Beck’а «Mutation») и другие музыканты. Сам Кеворкян исполняет партии флейты и органа.

Пьесы Кеворкяна действуют, как сильный анестетик. Седативная музыка успокаивает нервную систему, за первые несколько треков избавляясь от всякой тревожности в гармонии. Слушатель погружается в приятное состояние, похожее на медицинский электросон, мышцы расслабляются, расширяются сосуды, выравнивается кровообращение. Смерть, которая неизбежно присутствует в каждой мелодии Кеворкяна, оказывается совсем не страшной — скорее, похожей на вечернее прослушивание Анджело Бадаламенти, джаз-рока Morphine или японского трип-хопа United Future Organization. При этом в нескольких треках (особенно в «Interlude Gavat») чувствуется влияние Баха, горячо любимого Джеком Кеворкяном. Альбом «A Very Still Life» — мудрый, спокойный, умеренно свинговый и единственный у Кеворкяна. Вспоминая о его армянских корнях, невольно приходит на ум история из жизни Абхазии, в которой третье по величине место среди этнических групп занимают как раз армяне. Разумеется, речь идёт о «Песне ранения».

По легенде, давным-давно абхазец Ажгирей-Ипа-Кучук был ранен в ногу. Пуля застряла глубоко. Чтобы облегчить боль, во время операции Кучук взял апхерца (струнный смычковый инструмент) и стал играть на ней. Он был уверен, что музыка облегчит боль. Вдруг в дом вошла жена Кучука и сердито сказала: «Какой ты, Кучук, герой? Какой ты мужчина? И какой, наконец, ты мне муж, если ты играешь на апхерца, чтобы тебе не было больно, когда у тебя вынимают пулю?!». На этих словах жена ушла, а Кучук разбил об пол апхерца. В тишине были слышны только скрипы ножей, которые извлекали пулю — сам Кучук не издал ни звука.

Но слышавшие эту песню хорошо запомнили её, и таким образом песня распространилась. После этого о «Песне ранения» писал Георгия Гулиа, и его слова прекрасно подходят музыке Джека Кеворкяна — печально известного Доктора Смерть: «Это очень хорошая песня. Для сердца — сладкая, как мёд. Это песня, которая не только боль заглушает, но и раны лечит».

 

Солженицин — от слова лжец

Солженицын сейчас на положении «священной коровы», как например, Новодворская. Про Сталина можно говорить, что он «рябой карлик», а попробуйте, скажите, что Новодворская жирная душевнобольная (она действительно несколько раз сидела в психушке за антисоветские листовки). Она создала себе ореол «пострадавшей от тоталитаризма».

Так же и Солженицын сам создал историю своей жизни, заметно отличающуюся от реальности. У Солженицына и его приспешников, куда не копни – везде враньё.

1. Кем был Александр Исаевич Солженицын во время Великой Отечественной войны?
Биограф Солженицына, Петр Паламарчук, прочит его лихим командиром артиллерийской батареи. Или разведчиком, который ползает по передовой противника и наводит артиллерию. На самом деле, будущий «старец» был признан «годным к нестроевой» и служил капитаном в артиллерийской инструментальной разведке (АИР), а это работа со звуковыми устройствами (поиск по звуку вражеской артиллерии) со своей территории.

2. Далее Солженицын в «Архипелаге ГУЛАГе» пишет, что он был удивлён своим арестом в 1945 г. за антисталинские высказывания в своих письмах.
Однако это сомнительно – ведь его уже предупреждали компетентные органы в 1943 г. за то же самое (заметим, что комуняки его сразу не репрессировали, а дали второй шанс). Некоторые историки уверены, что Солженицын в 1945 г. в Восточной Пруссии просто побоялся умереть к концу войны (бои-то были за «крепость Кенигсберг» были очень ожесточённые), струсил и умышленно спровоцировал СМЕРШ арестовать себя и убрать подальше от фронта. Ведь самый последний возчик знал, что всю почту просматривает цензура.

3. Александр Исаевич считается как бы несгибаемым борцом с советской властью, мол «магаданские лагеря» его не сломили.
Это заблуждение. В «магаданских лагерях» он никогда и не сидел. Его путь 8 лет лишения свободы – полгода провёл на следствии и пересылках, почти год — в лагере на Калужской заставе в Москве, около четырёх — в тюремном НИИ (как в «Кругу Первом») и два с половиной года — на общих работах в Казахстанском Особлаге. И был он на «особом положении».

Оказывается Александр Исаевич сознался «во всём» – сдал своего школьного друга капитана Виткевича, которому и писал антисталинские письма, ещё одного школьного друга Кирилла Симоняна (который впоследствии был руководителем ряда московских клиник, известным ученым) и даже свою жену Наталию! По словам Исаевича эти люди и ещё один моряк Власов создали некий антисталинский союз. Это же как надо было обосраться! Ведь у следователя доказательства были только на самого Солженицына и Виткевича (письма). А жена вообще не при чём.

Кроме этого, Исаевич согласился стать стукачом, кликуху ему дали «Ветров». В «Архипелаге ГУЛАГе» Исаевич сознаётся в этом, но пишет, что, мол, доносчиком он был недолго и никого не сдал комунякам. Однако историки уверены, что стукачом он стал в самой начале отсидки и снабжал власти информацией до конца срока. Поэтому ему и дали такой маленький срок — 8 лет, тот же Виткевич получил 10 лет. Наиболее известный донос «Ветрова» казахстанский, которым он помог властям жестоко подавить предполагаемое восстание украинских националистов в лагере.

«Я не желаю, чтобы имя моего отца упоминалось рядом с именем подонка Солженицына!» – это слова Виткевича-сына, отец которого, стукачом не был. Естественно, дружба двух школьных товарищей закончилась.

4. Ещё Исаевич считается идейным, независимым борцом с советской властью.
Это не совсем так. Дело в том, что своему восхождению он обязан Никите Сергеевичу Хрущёву! Генсек ухватился за писательский талант Солженицына и использовал его, как таран против «культа личности» Сталина.

В своих мемуарах Хрущёв пишет: «Я горжусь, что в своё время поддержал одно из первых произведениё Солженицына… (прим. – имеется в виду «Один день Ивана Денисовича») Биографии Солженицына я не помню. Мне докладывали раньше, что он долгое время сидел в лагерях. В упоминаемой повести он исходил из собственных наблюдений. Прочёл я её. Тяжёлое она оставляет впечатление, волнующее, но правдивое. А главное, вызывает отвращение к тому, что творилось при Сталине… Сталин был преступником, а преступников надо осудить хотя бы морально. Самый сильный суд — заклеймить их в художественном произведении. Почему же, наоборот, Солженицына сочли преступником?».

Как известно, генсек Хрущёв, возомнивший себя блестящим политиком, хотел нормализовать отношения с США, согласившись по требованию американцев фактически «сдать» Сталина (т.е. объявить его преступником, а его политику исторической ошибкой). Поэтому он и раскрутил Исаевича. Американская верхушка, глядя, как советский генсек фактически сам разрушает свою страну, хлопала в ладошки. Хрущёв прибыл в США в 1959 г., был встречен очень хорошо, был объявлен даже человеком года. Однако скоро для Хрущёва наступило печальное прозрение — с американцами никакого мира.

Это о шефстве над Солженицыном в СССР. А о сотрудничестве Исаевича с ЦРУ, думаю, известно всем.

5. Исаевич (особенно с бородой) производит впечатление человека честного.
Как известно, в 1948 году в директиве СБН 20/1 американские правители решили любой ценой изменить политический строй в СССР. Ещё Наполеон I говаривал, что, мол, физическая сила имеет отношение к моральной, как один к трём. Поэтому холодная война началась с пропагандистских выпадов против СССР, т.к. американцев следовало воодушевить на «Крестовый поход против коммунизма».

А чтобы «научно» обосновать, что комуняки «плохие парни», буржуйские апологеты пропагандистской войны решили привести какой-либо пиар на советскую власть.

Замечу, что «PR», а это фактически технология, когда все газеты «вдруг» пишут какую-то заведомо ложную информацию, был придуман в США в 1920-30-е годы. В странах западной демократии так же, как и в СССР, существовал контроль за СМИ. В «Империи зла» контроль был государственным, а у буржуев частный. В каждой буржуйской стране, в США, Англии, существовали один – два газетных монополиста.

Невинная шалость 1930-х годов: табачный монополист заплатил газетному, и все газеты США «вдруг» стали публиковать статьи, что курение, мол, очень полезно для пищеварения. Именно тогда началась популизация женских сигарет (якобы, курящая женщина никогда не растолстеет). Табачные фабрики заработали баснословное бабло, а потом в газетах мелким шрифтом было напечатано робкое опровержение.

Так вот, в годы «Холодной войны» в западных газетах начался подсчёт «жертв коммунизма». Самыми кровавым периодом, конечно, считалось правление Сталина. Забавно, но количество жертв «гениального Сталина-сатаны», от публикации к публикации увеличивалось. И каждый раз говорилось, что истинная цифра спрятана под семью печатями КГБ.

Назывались цифры жертв коммунизма, и из года в год количество убиенных увеличивалось – 40, 50, 60 млн. человек. Проследим динамику увеличения на подсчёте жертв якобы искусственного голода на Украине в 1932-33 гг., устроенного комуняками.

Ещё в 1935 году некий Херст, газетный монополист США (к 1940 году имел 49 газет, 12 радиостанций, 2 мировых агентства новостей, 1 киностудию и др.) запустил в общественное мнение цифру в 6 млн. умерших от искусственного голода на Украине. Фактически он первым начал писать о «преступлениях» комуняк.

В 1969 г. Конквест, бывший разведчик английской короны, привёл цифру за 1932-33 гг. – 5-6 млн. В 1983 г. Конквест. продлил голод в до 1937 гг. и таким образом появилась новая цифирь в 14 млн., а в 1986 г. уже 15 млн. человек. Соответственно, увеличивалась и цифра общих жертв. И все СМИ дружно перепечатывали эти цифры.

Однако всех переплюнул Исаевич – 110 млн. человек жертв сталинизма! К жертвам голода на Украине в 1932-33 гг., репрессий 1937 года, борьбы с инакомыслящими Исаевич приплюсовал всех погибших в ВОВ. Он утверждал, что Сталин мог предотвратить войну с Германией, а потому все погибшие на той войне считаются жертвами комуняк. Какая широта ума!

Архивы, открытые Горбачёвым в 1989 г., жёстко разочаровали всех сталиноненавистников. Организация уничтожения украинцев голодом не подтвердилась, а всего «людоедский сталинский» режим в 1924-1953 гг., согласно архивам КГБ, расстрелял за 58-ю статью менее 1 млн. человек. Ещё примерно столько же умерло политзэков в лагерях от болезней и голода (много в период ВОВ). Замечю, что эти цифры включают всех осуждённых за измену Родине — от невинно репрессированного в 1937 г. до славянского прислужника-палача в карательном батальоне «СС», растреливающего из пистолета детей.

Солженицыну определённый промежуток времени принадлежал ещё один «рекорд». В перестроечной России стало модно подсчитывать соотношение советско-германских потерь на Восточном фронте в ВОВ. От публикации к публикации количество погибших советских солдат по отношению к одному убитому немцу постоянно увеличивалось.

По официальным советским и немецким архивам получается соотношение потерь на Восточном фронте примерно 1:1,3 в пользу Германии и её союзников (в том числе и коллаборационистов). То есть, при Сталине русские воевали лучше, чем при Николае II (в Первую Мировую войну было 1:2 на Восточном фронте).

Естественно, такой расклад «западопоклонников» и либералов не устраивал, они начали мухлевать. Чтобы уменьшить общие фашистские потери из подсчёта пропали немецкие союзники (румыны, венгры и др.), советские коллаборационисты (РОА, РННА, полицаи и др.), бойцы «фольксштурма».

А советские потери стали расти как на дрожжах, и соотношение стало 1:5, 1:10 в пользу фашистов. А наш Исаевич опять впереди планеты всей – он утверждает 1:14! Хотя удивляться нечему – он увеличил реальные потери Советского Союза в 4 раза, а фашистов на Восточной фронте уменьшил в 3,7 раза.

Это соотношение 1:14 и по сей день остаётся самым максимально-лживым. При этом советские потери в солдатах Исаевич оценивает в 44 млн. в книжонке, изданной в Париже в 1989 г.

Правда, видимо нашего Исаевича загрызла совесть, он «сбавил десятку», и уже в другой книге (Москва, 1995 г.) у него погибло 31 млн. красноармейцев.

Справедливости ради, надо сказать, что в разоблачении «проклятого коммунизма» у Солженицына нашлись «достойные» последователи. Так, некий Бешанов в своей книге «Год 1942 — учебный» упоминает Бориса Соколова по оценкам которого «общая убыль убитыми и умершими в ходе войны с Германией составила 31,1 млн военнослужащих. Безвозвратные потери вермахта в борьбе с СССР им оцениваются в 2,157 млн.». То есть уменьшив потери немцев, опять мы приходим к соотношению потерь 1:14. Чудеса!!!

 

 

Яндекс.Метрика






Рейтинг@Mail.ru



Автор темы:wordpress темы.